100 лучших песен о любви. Сборник рассказов. Часть 2

Жду тебя

– Ты слышишь меня? Ты спишь сейчас в какой-нибудь промёрзшей землянке, свернувшись калачиком на походной койке. Или не спишь. Или лежишь с открытыми глазами и смотришь в темноту – так же, как мы с тобой когда-то смотрели на спящего Ваню, когда у него был тот страшный грипп? Помнишь, ты тогда просидел у его кровати всю ночь, а утром пошёл на работу с красными глазами, но гордый – температура наконец спала…

– А может, ты вообще на задании – ползёшь по-пластунски через какую-нибудь промёрзшую балку, стиснув зубы от боли в старом ранении, того самого, из-за которого тебя тогда комиссовали десять лет назад? Или стоишь на посту, щурясь от ветра, и думаешь о нас, как я сейчас думаю о тебе?

– Знаешь, я теперь различаю твои молчания. Когда ты просто спишь – оно тёплое. Когда на задании – напряжённое, будто натянутая струна. А вот сейчас… Сейчас оно какое-то другое. Не знаю, как объяснить. Будто ты там, за тысячи километров, тоже поднял голову и смотришь на эту же луну, на эти же звёзды…

– У нас глубокая ночь. В квартире тишина, только холодильник постанывает, будто жалуется на одиночество. Я закуталась в твой халат – но он уже не пахнет тобой. Но мне кажется, если очень-очень прижаться к ткани, то где-то в глубине волокон ещё сохранился твой запах – табака и того геля для душа, который ты любил.

– А за окном в небе – яркая луна. Лиза как-то спросила, почему я всегда смотрю на луну перед сном. Я соврала, что это такая игра. Не смогла объяснить, что, когда я смотрю на неё, мне кажется – где-то там ты тоже поднимаешь глаза и видишь тот же самый лунный серп. И хоть на мгновение мы снова вместе.

– Да, Лиза сегодня в садике на утреннике пела. Стояла вся такая важная. А потом расплакалась, потому что другие папы фотографировали, а её папа… Где её папа? Я соврала, что ты в командировке. Опять.

– На кухне тикает кран. Ты обещал починить его перед отъездом. Не успел. Как не успел достроить домик на даче, не успел научить Ваню кататься на двухколёсном велосипеде. В холодильнике стоит твоё любимое пиво. Срок годности истёк месяц назад. Я не могу его выбросить. Так же, как не могу выбросить твою старую зубную щётку или тот дурацкий магнит «Анапа-2015», который мы привезли с нашего первого совместного отпуска.

– Твоя мать сегодня принесла целую сумку солений и варенья. Сидела, молчала, потом вдруг сказала: Он же всегда такой был… В детстве за бездомного щенка вступился – весь в крови пришёл, но собаку отстоял. Я не выдержала, расплакалась. А она мне: Не распускай нюни, он же чувствует…

– Отец твой… Он ходил в военкомат. Просился добровольцем. Ему шестьдесят три, Саш… Шестьдесят три! Его, конечно, послали. Он теперь каждый вечер во дворе на турнике подтягивается – вдруг «передумают».

– Ваня сегодня получил двойку по поведению. Опять подрался. Говорит, защищал девочку. Совсем как ты. Помнишь, как мы познакомились? Ты тогда влепил кулаком какому-то подонку, который приставал ко мне в автобусе. А потом сквозь разбитую губу улыбался: Десантники дам в обиду не дают!

– Знаешь, когда дети засыпают – я включаю телевизор. Сегодня показывали эти ужасные кадры из Курской области. Тела в чёрных пакетах. Женщины с мёртвыми глазами. Дети, которые спрашивают: А где моя мама? И я вдруг поняла, почему ты ушёл. Смотрю, как наши ребята раздают гуманитарку. Одна старушка плакала и целовала нашего солдата в щёку. И я представила тебя.

– А помнишь, как я орала на тебя в тот вечер? «У тебя же бронь! У нас дети!». А ты молчал. Просто молчал. А потом показал мне ту свою татуировку – «За ВДВ…». И я поняла – бесполезно. Ты же десантник до мозга костей. Даже если уже десять лет как в запасе.

– В шкатулке лежит твоя записка, которую ты написал перед отъездом. Листок уже истрепался от постоянных прикосновений. «Если что – знайте, я не мог иначе» – это самая страшная и самая гордая фраза в моей жизни. Когда ты ушел, я нашла ее в тумбочке. И тогда поняла. Это не про героизм. Не про приказы. Это про честь. Про тех, кто не может стоять в стороне, когда другие идут в бой.

– Сегодня во дворе похороны были. Из 92-й квартиры. Мальчишка, двадцать два года… Его мать шла за гробом, а на груди держала его детскую фотографию. Я смотрела в окно и думала – Господи, только не мне, только не мой… Потом схватила детей и поехала в церковь. Поставила свечку за здравие твоё, за упокой того мальчика, и ещё одну – за его мать…

– Ваня теперь спит с твоим беретом под подушкой. Говорит, что так «папина сила» к нему переходит. А Лиза… Она рисует тебе письма. Сегодня нарисовала нашу семью – всех вместе. Ты там в камуфляже, но улыбаешься. Я сложила этот рисунок и положила в конверт. В следующем письме отправлю…

– Сегодня Ваня тоже принёс письмо для тебя. Они писали в школе… На конверте коряво выведено: «Моему папе-герою». Я не решаюсь его открыть. Положила к твоим медалям – пусть ждёт.

– Лиза на днях случайно разбила твой любимый стакан. Тот самый, с надписью «Лучшему десантнику от жены». Я собрала осколки, хотела выбросить… Но потом завернула в газету и спрятала в шкаф. Может, когда-нибудь склеим.

– Помнишь наш первый Новый год вместе? Ты тогда дежурил, примчался утром весь замёрзший, с ёлкой под мышкой. А она оказалась слишком большой для нашей комнаты в офицерском общежитии! Вместо того, чтобы отпилить елку снизу, ты отпилил макушку! Мы потом весь год смеялись над этой ёлкой…

– А помнишь нашу первую ссору? Ты тогда забыл про годовщину. Я три дня не разговаривала. А ты… Ты привёл целый взвод своих сослуживцев, они выстроились под нашими окнами и орали: «Люба, прости его!» Соседи возмущались. А я смеялась так, что потом живот болел…

– Вчера к Наталье из второго подъезда муж вернулся. Без ноги. Она говорит – повезло. Они теперь учатся жить заново. Она говорит, он теперь по ночам кричит, когда слышит фейерверки на улице. Но она счастлива. Просто счастлива. А я… Я даже завидую её горю. Я смотрю на них и думаю: готова ли я? Готова ли мыть тебя, перевязывать, слышать твои крики по ночам? Да! Тысячу раз да!!!

– В понедельник была в военкомате. Относила очередную посылку. Там сидела старушка – принесла носки, связанные своими руками. Я смотрела на её руки – узловатые, в синих жилах, с жёлтыми пятнами возраста, а она вдруг подняла на меня глаза – мутные, выцветшие – и протянула мне пару носков – нежно-голубых, с узором. "Возьми своему. Пусть ноги не мёрзнут… Я не смогла объяснить, что у вас сейчас современные термоноски… Просто взяла. Они теперь лежат у меня в шкафу – святая святых.

–Я научилась многому за это время. Чинить розетки. Заполнять квитанции. Даже гвоздь могу забить – правда, криво.

Я научилась включать бойлер. И даже разобралась с этой чудовищной шпаклёвкой, когда Ваня решил поиграть в «ремонт» на нашей стене. Только вот… Но вот что я так и не смогла – так это привыкнуть к пустому месту за столом.

– Вчера Ваня за ужином спросил: «Мама, а папа убивает людей?» Я растерялась. А он продолжает: «Но если плохих – значит, он добрый, да?» Что я могла ответить? Кивнула. А ночью плакала в подушку – за всех детей, которые задают такие вопросы…

– Сегодня увидела во дворе молодого парня в форме. Сердце ёкнуло – показалось, что ты. Оказалось, парень приехал в отпуск. Его девушка выбежала босиком, в одном халате – и повисла у него на шее. Я отвернулась – неловко было смотреть. А потом подумала: надеюсь, и мы когда-нибудь поставим такой спектакль для соседей…

– В телефоне сохранились твои голосовые сообщения. Я слушаю их, когда становится совсем невыносимо. Особенно одно – где ты смеёшься и говоришь: «Любка, да я хоть с того света вернусь!» Не смей уходить на тот свет, слышишь?

– По ночам мне часто снится один и тот же сон. Ты стоишь на пороге, весь в пыли, усталый. Говоришь: «Ну что, встретишь героя?» А я в ответ: "Героя –нет. А мужа моего, отца моих детей – всегда". И тогда ты улыбаешься своей обычной, негеройской улыбкой – и я просыпаюсь.

– Иногда мне кажется, что вся наша прежняя жизнь была какой-то несерьёзной. Мы ссорились из-за немытой посуды, из-за опозданий, из-за пустяков… Теперь я готова отдать всё, чтобы вернуть эти ссоры. Лишь бы ты был здесь.

– Ты слышишь меня? Сегодня в автобусе двое молодых людей в дорогих пальто разглагольствовали о «бессмысленной бойне». Один, с маникюром и айфоном последней модели, так умно рассуждал о геополитике… Я сидела, сжимая Ванину руку. А потом меня затрясло так, что Ваня испугался – спросил, что со мной? А потом… потом я встала. И спокойно, очень спокойно спросила: «Вы когда-нибудь хоронили детей? Нет? Тогда закройте свой чистый рот». Сказала про Донецк, Луганск, Курск. Про матерей, которые узнают своих по обрывкам одежды. Про то, что ты там не за деньги воюешь, а за то, чтобы наши дети не стали очередными экспонатами в музее «русского мира» где-нибудь в Киеве. В автобусе воцарилась мёртвая тишина. Только какая-то старушка в платочке вдруг закивала и прошептала: «Спасибо тебе, дочка». А я вышла на следующей остановке и разрыдалась у ларька с шаурмой – как последняя дура на виду у всего района.

– Знаешь, что самое страшное? Я начинаю забывать, как пахнет твоя кожа. Тот особенный запах – не гель, не мыло, просто ты. Вчера открыла твой шкаф, зарылась лицом в рубашки… И ничего. Совсем ничего. Как будто ты постепенно стираешься, как та старая фотография на нашем комоде…

– На столе стоит твоя кружка с надписью «Самому лучшему папе». Я каждый день наливаю в неё чай. Остывает. Выливаю. Завтра налью снова.

– Какая же тишина здесь. Только часы тикают и кран…

– Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но если слышишь… Держись там. Возвращайся. Любым.

– А я жду.

– Просто жду.

– Каждое утро проверяю почту.

– Каждый вечер заряжаю телефон – вдруг позвонишь.

– Каждую ночь прислушиваюсь к скрипу двери…

– И верю…

Посвящается всем женщинам, чьи мужья, сыновья и отцы сейчас на передовой.

Тем, кто верит. Тем, кто надеется. Тем, кто ждёт.

Тем, чья любовь не знает ни времени, ни расстояний.

Окна напротив

Уважаемые друзья! Ранее Вы прочитали мой рассказ «Жду тебя», написанный под впечатлением от песни «Эхо любви» (слова – Роберт Рождественский, музыка – Евгений Птичкин). А сегодня я с радостью представляю вам новую работу – «Окна напротив».

***

Июль 1991года навис над Ленинградом влажным маревом, прилипая к асфальту и одежде прохожих. Виктор Белов, инженер-акустик из закрытого КБ «Рубин», стоял в очереди у «Союзпечати», нервно перебирая в кармане три рубля. Сегодня должен был выйти очередной номер «Техника – молодёжи».

Перед ним внезапно вспыхнула ссора.

– Это мой журнал! – резко прозвучало с латышским акцентом. Девушка в облегающей кожаной юбке, несмотря на тридцатиградусную жару, и туфлях на шпильках, которые явно были не советского производства, стучала каблуком по тротуару. Виктор заметил, как дрожит её рука с ярко-красным маникюром – не от волнения, а от злости.

Кассирша, женщина с лицом, напоминавшем помятый кузов «Запорожца», хлопнула окошком:

– «Burda» только для подписчиков! Последний номер зарезервирован!

Девушка резко развернулась, случайно толкнув Виктора.

– Тоже за модой приперся? – её голос звучал как скрип новой виниловой пластинки, когда игла попадает на царапину. В уголках губ застыла язвительная усмешка.

– За «Техникой», – ответил Виктор, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

Она окинула его оценивающим взглядом – заношенный пиджак, стоптанные ботинки, очки в роговой оправе.

– Да, ты не романтик! – фыркнула и ушла, оставив за собой шлейф «Клима» – тех самых духов, что пахли в холле гостиницы «Прибалтийская», где Виктор случайно бывал всего несколько раз.

Через час он увидел её снова – теперь у «Мелодии». Она яростно спорила с кассиршей, требуя пластинку Modern Talking.

– Мне вчера лично обещали!

– Только по талонам, – который раз ей отвечала кассирша.

Виктор молча протянул ей свой талон.

– Спасибо, – девушка неожиданно улыбнулась, и в этот момент выглядела почти человечной. – Я Алина Валтерс. Из Риги.

– Виктор Белов. С «Рубина».

– А «Рубин» – это?

– Конструкторское бюро. Подлодки проектируем.

Её смех прозвучал неожиданно звонко:

– О, значит, ты умеешь тонуть молча?

И она ушла, даже не спросив, почему у него оказался запасной талон. Он прихватил его для коллеги Жоры, но тот сегодня не вышел на работу –«заболел», как всегда в дни зарплаты.

***

Виктору было тридцать два, и он был ведущим инженером-акустиком в закрытом КБ «Рубин», где все письма приходили на почтовый ящик № 1943. Он родился в Ленинграде, в семье слесаря-лекальщика с завода «Арсенал» и школьной библиотекарши. Окончил Ленинградский кораблестроительный институт с красным дипломом, жил с родителями в хрущевке на Чкаловской, деля свою комнату с отцовскими инструментами и мамиными банками с вареньем.

Алине Валтерс было двадцать пять. Она родилась в Риге, в семье, которая давно перестала быть семьёй. Её отец, латышский инженер-судостроитель, в 1975 году бежал в Швецию на рыболовном траулере. Мать, русская учительница французского, после бегства мужа была вынуждена уволиться из престижной школы и перейти в обычную. В 1988 году Алина окончила Рижский педагогический институт по специальности «иностранные языки». Устроилась на работу переводчиком на одно из предприятий – переводила инструкции и документацию. После того, как в 1989 года она была привлечена к административной ответственности за непристойное поведение, которое выражалось в оказании интимных услуг иностранным гражданам за вознаграждение, ее уволили с работы за «неблагонадежность». Алина уехала в Ленинград. Теперь она работала официально в «Интуристе» – переводчиком, неофициально – «проводником» для иностранцев, показывая им «настоящую жизнь» за валюту.

***

То, что они живут в одном дворе, Виктор заметил случайно – однажды утром, когда пил чай на кухне, он машинально глянул в окно. Напротив, на втором этаже, Алина, в одном тонком хлопковом халате, вытряхивала пепельницу с балкона. Окурки падали вниз, застревая в кустах сирени, что росла под окнами.

Её съемная квартира напротив жила своей странной, полумифической жизнью. Каждое утро Виктор, потягивая на кухне остывший чай, машинально отмечал детали ее быта: усыпанная окурками земля под окнами, ярко-красные финские кроссовки, небрежно перекинутые через перила – дворовые бабки шептались, будто она выменяла их у какого-то финского моряка за бутылку «Столичной». А иногда из распахнутого окна доносился хриплый мужской окрик: «Алина, где мои часы?!» – и Виктор почему-то представлял, что эти часы уже через час будут красоваться на руке кого-нибудь из тех, кто «трется» у «Прибалтийской».

Его же комната по вечерам напоминала кадры из «Очевидного-невероятного». Тусклый синий свет «Электроники-302» едва пробивался сквозь зашторенное окно – он всегда тщательно закрывал шторы, работая дома над служебными чертежами. На кухне отец, склонившись над разобранным магнитофоном «Весна», ковырялся в платах – сосед обещал за ремонт баночку кофе «Якобс». А мать, наливая вечерний чай, то и дело бросала косые взгляды в окно напротив и, сжав губы, шептала: «Она же шалава, Витя. Шалава». Виктор делал вид, что не слышит, но каждый раз невольно вздрагивал – будто мать дотронулась до незажившей раны.

Эти два окна – её, с выбивающимися из общего убогого фона импортными вещами, и его, с советской техникой и вечными починочными работами –казалось, существовали в параллельных реальностях. И всё же между ними протянулись невидимые нити – по крайней мере, так думал Виктор. Он ловил себя на том, что всё чаще задерживает взгляд на тёмном прямоугольнике её окна, гадая: где она сейчас, с кем, зачем? А потом злился на себя за эти глупые мысли.

Однажды они столкнулись во дворе. Буквально – Виктор, неся банку маминого компота «в благодарность» дворнику за место в очереди на диван, налетел на Алину, выходившую из подъезда с мокрыми после душа волосами и в лёгком сарафане, который явно был не из «ГУМа».

–Твои финны опять музыку включали, – буркнул он, подбирая осколки разбитой банки. Вишнёвый компот растекался по земле, как кровь.

– Это не финны. Это грузины, – она закурила, прикрывая ладонью зажигалку от ветра.

– Какая разница?

– Финны платят долларами, – Алина усмехнулась и вдруг резко наклонилась, так близко, что он почувствовал запах её духов –«Клима», тех самых, что пахли в холле «Интуриста». И ушла, поцеловав его в щеку.

Он замер. На коже остался алый след помады. А через час, когда Виктор мыл посуду, он увидел, как к её подъезду подъехал чёрная «Волга». Из машины вышел мужчина в светлом костюме и, не глядя по сторонам, скрылся в подъезде.

Отец, не отрываясь от пайки проводов, пробормотал:

– Торгаш. Видал, какие у него туфли? Натуральная кожа. На такие полгода работать надо.

Виктор ничего не ответил. А в окне напротив погас свет.

***

Лето становилось всё жарче, а Виктор ловил себя на том, что перед сном подолгу стоит у окна, глядя на тёмный прямоугольник её окна. Иногда там мелькал свет – значит, она дома. Иногда окно оставалось чёрным до утра – и тогда он ворочался без сна, представляя, где она сейчас.

Их следующая встреча произошла у гастронома «Океан». Он стоял в очереди за крабовыми палочками (мать просила к празднику), когда услышал за спиной смех. Обернулся – Алина, в огромных солнцезащитных очках и с фирменным пакетом, полным баночек «Пепси», улыбается ему:

– Тоже за деликатесами?

– Маме надо, – пробормотал он.

– Ага, маме, – она протянула ему одну баночку. – На, попробуй настоящего. Только не говори никому – контрабанда.

Он открыл баночку, выпил залпом, газировка щипала горло. Алина рассмеялась:

– Ты как пионер, который впервые пиво попробовал!

И ушла, оставив его с липкими от сладкой воды пальцами и странным ощущением, будто он действительно сделал что-то запретное.

Потом он решил пригласить ее в кино. Он два дня репетировал перед зеркалом, как небрежно предложит: «Алина, не хочешь сходить на «Интердевочку»?» (Хотя ненавидел этот фильм.) Но когда увидел её в окружении двух иностранцев в ярких рубашках, слова застряли в горле. Она заметила его, крикнула: «Витька, привет!» – и он, покраснев, пробормотал что-то про «случайно здесь проходил». И уж, конечно – ни про какое кино не сказал.

Следующая встреча случилась через два дня поздно вечером у её подъезда. Воздух был густой, пропитанный городской сыростью и запахом асфальта, остывающего после дневного зноя. Виктор шёл устало, перебирая в голове ворох рабочих проблем, когда заметил её.

Алина сидела на скамейке, поджав под себя ноги, с сигаретой в тонких пальцах. Дым вился вокруг её лица, сливаясь с тенью от разбитого фонаря. Но даже в полумраке он сразу разглядел синяк под её глазом – свежий, с сине-багровым отливом.

– Что случилось? – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Она подняла на него взгляд, усмехнулась и сделала глубокую затяжку.

– Да так, клиент недоволен был, – она фыркнула, выпуская дым в сторону. – Хотел «настоящую русскую любовь», а я не в настроении.

Виктор почувствовал, как внутри всё сжалось. Он шагнул ближе, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

– Где он? Я ему…

– Ой, заткнись, – Алина неожиданно рассмеялась, но в её глазах не было веселья. – Ты хоть дрался когда-нибудь?

Он замер. Нет, не дрался. Не считая школьных потасовок, которые заканчивались парой синяков и всеобщим примирением.

Не отвечая, Виктор молча опустился на скамейку рядом с ней. Между ними повисло тишина, нарушаемая только редкими прохожими и гудками машин вдалеке.

Вдруг Алина наклонилась и положила голову ему на плечо.

– Ты хороший, Витька. Дурак, но хороший.

Он застыл, боясь пошевелиться.

– Ты, как мой папа, – добавила она тихо, и в её голосе прозвучало что-то неуловимо грустное.

Они сидели так, пока первые капли дождя не упали на асфальт, оставляя тёмные пятна. Алина вздохнула и поднялась.

– Пошли ко мне. Выпьем кофе… если, конечно, ты не боишься.

Он не боялся.

…

После той ночи Виктор долго вспоминал всё, что тогда произошло.

Кофе они так и не выпили. Алина закрыла за ними дверь, и в следующую секунду её губы буквально впились в его. В темноте квартиры пахло духами, табаком и чем-то ещё – чем-то, что он не мог определить, но что навсегда врезалось в память.

Она вела себя так, будто хотела забыться, сжечь что-то внутри. А он… он просто не мог остановиться.

Утром, когда первые лучи солнца пробились через темные шторы, Виктор проснулся один. На подушке остался след от её помады, а на тумбочке – смятая пачка сигарет и записка:

«Не привыкай. Так будет лучше. Захлопнешь дверь»

Но он уже не мог. Он только и думал о ней и в который раз в голове всплывали воспоминания о той ночи.

В четверг вечером он купил два билета на концерт его любимой группы «Наутилус Помпилиус» в воскресенье (отдал месячную зарплату спекулянту) и, трясясь от волнения, в субботу вечером постучал в её дверь. Открыл какой-то мужчина в майке «Adidas».

–Тебе чего?

– Алина… дома?

– Алины нет, – мужчина усмехнулся. – И не будет. Утром уехала.

– Куда?

– Хрен её знает. Может, замуж, может, за границу. Оставила мне ключи.

Дверь захлопнулась. Виктор стоял, сжимая в руках два билета.

От соседок он узнал, что Алина вчера очень торопилась на паром «Константин Симонов», который ходил по линии Ленинград – Хельсинки.

***

В понедельник Виктор стоял по стойке «смирно», чувствуя, как пот медленно стекает по спине. В кабинете пахло дешёвым табаком «Прима» и перегаром –Свешников, как всегда, завтракал коньяком.

– Что, Белов, охренел совсем? Как прикажешь это понимать?

–Товарищ генеральный, я…

– Молчать! – Свешников швырнул на стол папку с грифом «Совершенно секретно». – Вчера на полигоне шведская новая подлодка дала ход. И знаешь, что засекли наши гидроакустики? Твой алгоритм! Точь-в-точь!

За окном захрипел гудок заводской сирены –обеденный перерыв.

– Это не могло произойти без утечки, – Свешников прищурился. – Кто кроме тебя работал над системой?

Виктор медленно перечислил:

– Жора из отдела математики…

– Уже в Лефортово. В пятницу взяли. Дальше?!

– Товарищ генеральный…

–Дальше?!

– Марья Ивановна, чертёжница…

– На больничном. Инфаркт. Дальше.

– Ну… техник Коля, он мне платы паял… Но он уже неделю как болеет…

– Техник Коля, тварь, – Свешников вдруг сел и достал из стола бутылку. – Он неделю назад с женой и тёщей свалил в Израиль. Через Польшу.

– Ладно, Белов, все с тобой понятно…

Свешников налил две стопки, одну протянул Виктору.

– Выпьем за Родину, которую все пытаются или покинуть, или продать… И за то, что тебя пока не посадили только потому, что ты гений. Но если ещё одна твоя разработка всплывёт…

Он не договорил. Выпил.

Виктор вышел из кабинета, держа в руках предписание – «срочно переработать систему с нуля». В коридоре его ждал Женя Кузнецов, зам по режиму:

– Белов, зайди ко мне. Надо поговорить.

В крохотном кабинете, пропахшем махоркой и одеколоном «Саша», Женя молча вывалил на стол содержимое сейфа – разобранный телефонный аппарат, пачку магнитофонных кассет и странную плату с проводами.

– Знаешь, что это? – он ткнул пальцем в плату. – Твой дружок Жора оказался не только алкашом, но и сволочью.

Оказалось, в среду после обеда уборщица нашла в туалете третьего этажа спрятанный пакет – пачку долларов и копии чертежей по проекту 971. Доложила Кузнецову. Сразу было организовано наблюдение, всю ночь в КБ работали специалисты из технического отдела КГБ. В четверг к вечеру стало все понятно.

– Жорик ставил передатчики прямо в измерительные приборы. Всё, что ты и твоя группа обсуждали у стенда по проекту 971, шло прямо к шведам.

Виктор вспомнил, как две недели назад Жора, смертельно бледный, просил у него чертежи «на пять минут» – мол, нужно сверить расчёты. Как он постоянно исчезал в туалете «покурить», хотя не курил. Как в четверг вдруг предложил после работы «сходить в баню» – явно пытался о чем-то поговорить. Но Виктор отказался, он в этот вечер ездил за билетами на концерт «Кино».