100 лучших песен о любви. Сборник рассказов. Часть 2
– Новенький? По лотерее?
Разговорились. Оказалось, дядя Вова приехал 20 лет назад – тоже с мечтами, тоже через DV.
– Я первый год спал в гараже, – хрипло смеялся он, наливая Дмитрию рюмашку дешёвой водки. – А теперь у меня три магазина. Терпеть надо, пацан.
Дмитрий вышел на улицу с странным чувством. Впервые за месяцы кто-то сказал ему: «Это нормально. Так у всех»
***
Пластиковые грин-карты пришли через четыре месяца. К тому времени Дмитрий уже почти освоился, работая таксистом, Лена так и продолжала работать в «Амазоне» на ночных сменах – Светлану было не с кем оставлять днем, а нанять няню для их бюджета было неподъемным.
Дмитрий торжественно вскрыл конверт от USCIS – зелёные карты блестели, как обещание новой жизни.
– Теперь всё начнётся по-настоящему, – сказал он.
– Да, – Лена ткнула пальцем в письмо с требованием заплатить $220 за каждую карту. – Начинаются налоги.
***
Дмитрию позвонил его новый знакомый – дядя Вова.
– Ты можешь сегодня в четыре заехать в мой магазин? Кажется, я могу помочь тебе с нормальной работой.
Так он познакомился с Артёмом Сергеевичем, владельцем брокерской фирмы «Golden Gate Investments».
– Вы ищете работу? – спросил тот, оглядев Дмитрия с ног до головы. – Нашему офису срочно нужен русскоязычный финансовый аналитик.
Сердце Дмитрия ёкнуло.
– У вас нет американского опыта, но… вы говорите на их языке – и в прямом, и в переносном смысле, – усмехнулся Артём, просматривая резюме Дмитрия, которое тот распечатал и принес с собой. – Наши клиенты – русские, которые не доверяют местным брокерам. Ваша задача – объяснять им «на пальцах», куда вкладывать деньги.
Уже через неделю Дмитрий сидел в шикарном офисе с панорамными окнами и видом на океан. Первоначальная зарплата – $4,000 в месяц. Далее – каждые полгода – повышение на тысячу, пока зарплата не достигнет 10 тысяч. Далее…
Лена впервые за полгода позволила себе купить детям новые кроссовки вместо подержанных, а Игорю новую толстовку.
Но чем дольше Дмитрий работал, тем больше деталей не сходилось.
– Просто предлагайте клиентам «премиум-портфель», – объяснял Артём. – «Они платят нам за управление, а мы инвестируем в индексы. Никакого обмана».
Через год к нему в кабинет ворвался пожилой клиент с криком: «Где мои деньги?! Вы обещали 15% годовых, а счёт обнулился!»
– Рынок, – пожал плечами Артём, когда Дмитрий пришёл с вопросами. – Все рискуют. Или ты хочешь вернуться к своему Uber?
В тот день Дмитрий пролистал форму клиентского договора – мелкий шрифт гласил, что «компания не гарантирует доходность», но комиссии списывались даже при убытках. А потом он обнаружил в базе сотни российских пенсионеров, переведших все сбережения в «Golden Gate».
– Это же лохотрон, – прошептал он, глядя на экран.
***
Лена сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Дмитрий только что выложил ей всё – про комиссии, про пенсионеров, теряющих последние деньги, про то, как Артём отмахивался от жалоб фразой «Это бизнес».
– Ты хочешь сказать, что мы живём на ворованные деньги? – её голос дрожал.
– Нет! То есть… технически это не воровство, просто схема. Все так делают, – он сам слышал, как это звучит.
– В Зареченске ты ненавидел «блатных», которые наживались на другими. А теперь ты – один из них.
Она встала, отодвинула стул – резко, будто боялась, что он её остановит.
– Я не могу смотреть, как ты каждое утро надеваешь этот костюм и делаешь вид, что всё нормально. Игорь вчера сказал, что хочет вернуться домой. Домой, Дима!
Дети спали за тонкой стенкой. Света сжимала в руках плюшевого медвежонка, подаренного бабушкой на прощание. Игорь, уже почти подросток, прятал под подушкой нож – «на всякий случай», как он объяснил отцу после очередной драки в школе.
***
Через две недели Дмитрий молча положил ключи от офиса на стол Артёма.
– Я не могу, – сказал он просто.
Тот даже не поднял головы от бумаг:
– Ты понимаешь, что ты здесь никто, да?
– Да.
Дмитрий замер, почувствовав, как по спине пробежал ледяной пот.
Артём медленно поднялся из-за стола, поправил манжеты рубашки с золотыми запонками. Его силуэт лег на стену, став вдруг огромным, как будто заполнил весь кабинет.
– Просто так ты не уйдешь, – голос был тихим, почти ласковым. – Ты же умный мальчик, Дима. Ты понимаешь, какие у нас здесь правила?
Дмитрий обернулся. В глазах Артёма он увидел то же выражение, что когда-то видел у директора своей школы в Зареченске – холодное, оценивающее, без капли человечности.
– Я… я ничего никому не скажу, – слова вырывались хрипло, против его воли. – Клянусь.
Артём рассмеялся – коротко, без радости.
– О, теперь ты клянешься? Минуту назад был таким принципиальным. Он сделал шаг вперед, и Дмитрий невольно отступил к стене. – Знаешь, что происходит с теми, кто нарушает клятвы в моем мире?
Его ладонь легла на плечо Дмитрия – прикосновение было почти отеческим, если бы не цепкая хватка пальцев.
– Ты уходишь. Молча. И если я хоть раз услышу, что где-то русский таксист рассказывает интересные истории… – Артём наклонился, его дыхание пахло дорогим виски и мятной жвачкой. – Твои дети узнают, что такое настоящий американский детский дом.
Дмитрий кивнул, чувствуя, как подкашиваются ноги.
– Я понял. Ничего. Никогда. Никому.
Артём наконец отпустил его, брезгливо вытерев пальцы о шелковый платок.
– Умница. А теперь исчезни с моих глаз.
Дверь закрылась за Дмитрием с тихим щелчком. Он стоял в коридоре, дрожащими руками пытаясь застегнуть пиджак. В кармане ждал телефон – надо было позвонить Лене. Но сначала он зашел в туалет и пять минут стоял над раковиной, давясь тихими спазмами сухого кашля.
В зеркале перед ним был уже не тот человек, что когда-то мечтал о белом доме с зеленым газоном. Просто испуганный эмигрант с пустыми глазами и клятвой на губах, которую он будет помнить до конца жизни.
«Ничего. Никогда. Никому.»
На улице лил дождь. Дмитрий шёл к машине, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть, которую он таскал все время с их приезда.
***
Лена сидела на полу среди коробок – уже начала паковать вещи, ещё до того, как он принял решение.
– Я уволился, – сказал он.
Лена закрыла глаза, будто боялась, что это сон.
– Что будем делать?
– Едем домой.
Слово «дом» повисло в воздухе. Для Игоря и Светы домом была уже эта американская квартира. Для Лены – Зареченск, где остались её старые учебники и мамины пирожки. Для Дмитрия… Он вдруг осознал, что не знает.
Машину, купленную в кредит, пришлось отдать за бесценок. В чемоданы уместили только самое необходимое – детские рисунки, альбомы, ноутбук.
Игорь спросил:
– А в России меня тоже будут в школе бить?
Дмитрий не нашёлся, что ответить. Света не сказала ничего.
***
Аэропорт. Та же очередь, но теперь офицер ставит в их паспортах штамп «Departure». (Выезд)
– Purpose of your travel? (Цель вашей поездки?)– машинально спросил таможенник.
– Going home (Едем домой), – ответила Лена.
Дмитрий смотрел в окно на уходящую взлётную полосу. Всё, что он хотел – свободу, справедливость, «нормальную жизнь» – остаётся здесь, в стране, которая так и не стала своей.
***
Самолет приземлился в Шереметьево в дождливый вечер. Дождь стучал по крыше аэропорта, словно встречал их дробью барабанов. Дмитрий прижал к себе сонную Свету, пока Лена собирала чемоданы.
– Добро пожаловать домой, – прошептал он, глядя в запотевшее окно на огни аэропорта.
Далее – железнодорожный вокзал и почти сутки поездом до Зареченска. Игорь, прижавшись лбом к стеклу, молча наблюдал за мелькающими пейзажами. Лена заметила, как он украдкой стирает слезу, когда за окном проплыли первые знакомые места.
Выйдя из поезда, Дмитрий невольно напрягся – ждал разочарования. Но вместо знакомого упадка их встретила отремонтированная станция с новыми скамейками и яркими клумбами.
Их встречали и ее, и его родители. Мать Лены, Ольга Петровна, не могла сдержать слез, обнимая внуков. Отец Дмитрия, некогда сломленный инженер, теперь стоял прямо, с гордостью оглядывая вернувшегося сына.
Когда они все сели в несколько такси и поехали, Игорь первым заметил:
– Смотри, пап, тут дороги починили!
Дмитрий улыбнулся – действительно, вместо привычных ям была ровная асфальтовая лента. На привокзальной площади красовался огромный баннер «Прогресс-2 – 5000 новых рабочих мест» с изображением современного промышленного комплекса.
Они остановились у родителей Лены. На следующий день внуки остались с бабушкой и дедушкой, а Дима с Леной пошли смотреть свою квартиру.
Дверь скрипнула, открывая знакомый, но чуждый теперь интерьер. Квартира встретила их пустыми банками из-под энергетиков и кое-где ободранными обоями после арендаторов-студентов, съехавших неделю назад. Лена молча подняла с пола оставленную игрушку – плюшевого медвежонка, очень похожего на того, что Света забыла в Лос-Анджелесе.
– Ничего, сделаем ремонт, – бодро сказал Дмитрий, поднимая первую охапку мусора. Вместе с выброшенными бумагами и банками он словно выметал их прежнюю жизнь, освобождая место для чего-то нового.
***
Через месяц после приезда Дмитрий устроился на "Прогресс-2". На собеседовании начальник отдела, приехавший в Зареченск из Москвы по приглашению нового руководства, внимательно изучил его американский опыт.
– Ваш английский пригодится для общения с китайскими инвесторами, – пояснил он, ставя визу на заявлении о приеме. – А опыт работы в финансовой сфере… – он многозначительно улыбнулся, – нам очень нужны люди, понимающие западные стандарты.
***
Света заговорила на второй день после возвращения. Увидев через окно детский сад, она потянула маму за руку:
– Мама, а когда я туда пойду?
***
Лена снова работает в школе – ведет английский. Однажды после урока она услышала, как двое старшеклассников у окна бросают друг другу:
– Главное – язык выучить и свалить отсюда.
Лена медленно закрыла журнал, давая себе секунду, чтобы собраться. Потом подошла к ним, оперлась о подоконник и сказала ровным голосом:
– Я жила там.
Они замолчали, удивлённые.
– Я стояла в очереди за соцпомощью, боялась врачей из-за счетов, слушала, как моего сына дразнят в школе за акцент. И вернулась сюда.
Один из парней неуверенно пробормотал:
– Ну, это же Зареченск…
Лена улыбнулась.
– Мир не делится на «здесь» и «там». Он везде разный. И везде – сложный.
***
Игорь повесил над кроватью карту мира, которая висела над столом Димы в его школьные годы. Соединенные Штаты были перечеркнуты, а Зареченск обведен красным кружком.
Эпилог.
Прошло три года. Дмитрий с отцом и Игорем рыбачили на берегу реки недалеко от их недавно построенного дачного дома. Солнце садилось за лес, окрашивая воду в золотистые тона.
– Ты веришь, что здесь что-то изменится? – спросил отец Дмитрия, забрасывая удочку.
Дмитрий посмотрел на сына, который сосредоточенно следил за поплавком, и на новый мост через реку, построенный в прошлом году.
– Это неважно. Я изменился, – ответил он.
Ветер донес обрывки песенки Светы – она играла с соседскими детьми, распевая что-то на английском.
Лена вышла на крыльцо и позвала всех к ужину.
P.S. Постскриптум Эта история не о том, что Америка плоха. И не о том, что Россия хороша. Она о том, как розовые очки разбиваются о реальность, а настоящий дом – это не красный кружок на карте, а место, где твои дети перестают бояться.
Судьба
Уважаемые друзья! Ранее Вы прочитали мой рассказ «Карта мира», написанный под впечатлением от песни «Я куплю тебе дом» (Слова – Михаил Танич, музыка – Сергей Коржуков). А сегодня я с радостью представляю вам новый рассказ «Судьба», написанный мной по ассоциациям от прослушивания одной из лучших песен о любви.
Олег Александрович Крюков, доктор философских наук, профессор, старший научный сотрудник ИФ РАН, стоял у знакомого с детства окна в родительском доме и разминал затекшую шею. За стеклом медленно падал снег, покрывая серые крыши провинциального городка, в котором он не был почти пятнадцать лет. Комната, где он находился, казалась одновременно знакомой и чужой – те же обои с выцветшим узором, тот же старый шкаф с потертыми уголками, но воздух был пропитан чем-то неуловимо иным. Пахло нафталином, как в детстве, когда мама доставала зимние вещи, и сладковатым ароматом яблочного варенья. Сестра, как и мама, все эти годы варила его по тому же рецепту – с корицей и гвоздикой. Этот запах вернул его в прошлое, в те дни, когда дом был полон жизни.
– Олег, чай готов! – донёсся голос сестры с кухни. Он вздрогнул, оторвавшись от воспоминаний, и медленно направился в коридор. Стены здесь были увешаны старыми фотографиями – родители, он и сестра в школьные годы, выпускной. Остановился перед снимком отца: тот смотрел строго, но в уголках глаз таилась теплая усмешка.
Олег приехал сюда после получения телеграммы от сестры – умер ее муж Михаил. Это известие застало его за рабочим столом в московской квартире, когда он правил статью для «Вопросов философии». Телеграмма лежала поверх рукописи, и Олег несколько минут просто смотрел на нее, не решаясь взять в руки.
***
Родителей они с сестрой похоронили давно. Мать умерла в 2005-м, когда он еще учился в аспирантуре. Она не дожила до его защиты, не увидела, как он стал профессором. Отец, всегда такой сильный и невозмутимый, не перенес ее ухода. Он начал пить, а через два года после похорон матери попал в страшную аварию на трассе – его «Волга» на полной скорости врезалась в грузовик. В больнице он так и не пришел в сознание.
После смерти матери Олег приезжал домой на каникулы, но, когда сестра вышла замуж за своего коллегу по работе Михаила, и они стали жить в родительском доме, что-то изменилось. Он не находил общего языка с ее мужем – тот казался ему слишком практичным, чужим в этих стенах, где каждый уголок хранил память о прошлом. После смерти отца Олег совсем перестал приезжать в родительский дом. Он отказался от своей доли в наследстве, и дом полностью перешел к Наталье.
И вот – телеграмма. Он сжал ее в кармане пальто, пока автобус от железнодорожного вокзала на окраине города въезжал в знакомые улочки. Город почти не изменился – та же площадь с облезлым памятником Ленину, тот же магазин с вывеской «Продукты», где в детстве покупал мороженое. Только людей стало меньше, и дома казались еще более обветшалыми.
Теперь он стоял на кухне, где когда-то мама стряпала пироги, а сестра наливала ему чай в ту самую кружку с синими цветами – она сохранилась. Пар поднимался над стаканом, растворяясь в тишине. Сестра молчала, и Олег понимал: между ними – годы, расстояния, невысказанные слова. Но запах яблочного варенья все еще связывал их с тем временем, когда этот дом был для них обоих единственным местом, куда хотелось возвращаться.
День похорон выдался серым и сырым. Мелкий осенний дождь моросил с самого утра. Гроб с телом Михаила несли сослуживцы – те самые, с которыми он проработал двадцать лет на местном заводе. Их лица были усталыми, будто смерть коллеги напомнила им о собственной неизбежной старости. Сестра шла впереди, закутанная в черный платок, ее пальцы судорожно сжимали мокрый букет астр. Олег шагал рядом, чувствуя, как капли дождя стекают за воротник пальто.
На кладбище священник, немолодой, с простуженным голосом, торопливо прочел молитву. Когда гроб опускали в землю, сестра вдруг резко наклонилась вперед, словно хотела броситься вслед за ним, но Олег успел схватить ее за плечо. Она не плакала. Только губы ее слегка дрожали.
Поминки собрали в том самом доме – за столом сидели соседи, пара дальних родственников и те самые коллеги покойного. На столе стояли тарелки с холодцом, селедкой под шубой, солеными огурцами. В центре – кутья, липкая и сладкая. Сестра наливала всем водку в маленькие рюмки, ее движения были механическими.
– Давайте помянем, – сказал один из гостей, поднимая стакан.
Олег молча чокнулся с соседом, но пить не стал. Водка пахла медикаментозной горечью, и от одной мысли о ней сводило желудок.
Вместо этого он разглядывал комнату – все те же обои, та же люстра, но теперь казалось, будто дом опустел окончательно. Даже запах яблочного варенья не мог заглушить тяжелого духа смерти.
Гости говорили тихо, вспоминая Михаила: как он чинил забор, как любил рыбачить, как однажды выиграл в лотерею телевизор. Сестра кивала, но взгляд ее был где-то далеко. Олег понимал – она сейчас не здесь. Она в том моменте, когда муж был еще жив, когда утро начиналось не с пустого места под боком, а с его смеха на кухне.
Когда гости начали расходиться, Олег вышел на крыльцо. Дождь уже прекратился, но воздух был насыщен сыростью. Он закурил, вдыхая дым глубоко, будто хотел им вытеснить из легких всю тяжесть этого дня.
За спиной скрипнула дверь.
– Спасибо, что приехал, – сказала сестра.
Он кивнул, не оборачиваясь.
***
Олег решил остаться на неделю. Не то чтобы он чувствовал себя здесь нужным – просто не мог бросить сестру одну в этом опустевшем доме, где теперь каждый скрип половицы отзывался эхом.
Вечером они сидели в гостиной, разбирая старые альбомы. На столе дымился чай в маминых фарфоровых чашках – тех самых, с синими незабудками, которые раньше доставали только по праздникам. Сестра осторожно перелистывала страницы, показывая фотографии: вот они с Михаилом на море, вот – у новогодней ёлки, вот – на юбилее завода, где он проработал всю жизнь.
– Смотри, – она провела пальцем по потёртому снимку, – это мы в Геленджике. Он тогда впервые попробовал жареных мидий и чуть не подавился, потому что смеялся…
Олег кивал, но взгляд его скользил мимо. В её голосе была какая-то натянутая лёгкость, будто она боялась, что, если остановится – сразу расплачется.
– А это твои фотографии, – неожиданно сказала она, доставая с верхней полки альбом с выцветшими золотыми буквами на обложке.
Он на мгновение замер. Да, он помнил. Мама купила этот альбом, когда он пошёл в первый класс. «Это будет история твоей жизни, Олежек», – говорила она, аккуратно вклеивая каждый снимок.
Он открыл его. Вот он – крошечный, на руках у отца, вот – в песочнице с ведёрком, вот – с мамой у ёлки в детсадовском утреннике. Страница за страницей – школа, каникулы на даче, поездка в Москву на новогодние каникулы…
И вот – пожелтевший уголок, будто опалённый временем.
1999 год. Весна. Восьмой класс.
На снимке – Нина – его одноклассница. Она сидит на скамейке у школы, в клетчатой юбке и белых гольфах, солнце ложится золотыми зайчиками на её тёмные волосы. Улыбается так, будто знает какой-то секрет, который никогда не расскажет.
– Боже, – тихо сказала сестра, заглядывая через плечо. – Это же Нина Семёнова. Ты тогда…
– Да, – перебил он, не в силах оторвать взгляд.
***
Воздух густел от тополиного пуха, он лип к потным ладоням и забивался в волосы, будто пытался запечатать этот момент навсегда. Они сбегали с последних уроков – не в кино, не в парк, а за гаражи, где пахло маслом и ржавчиной, где ржавые двери висели на одной петле, как страницы потрёпанного дневника. Нина доставала из кармана смятую пачку сигарет «Новость» (украденную у отца), зажигала спичку о кирпич, и в её зрачках на секунду вспыхивало отражение пламени.
– Фу, – морщилась она, когда он затягивался и тут же закашливался, – ты куришь, как старая бабка на лавочке. Глотаешь дым, будто это микстура.
Она выхватывала у него сигарету. Их пальцы соприкасались – и он замечал, как у неё дрожит рука. Или это дрожал он?
– Вот, смотри.
Она запрокидывала голову, обнажая шею, где бился пульс. Дымное кольцо плыло к нему, как призрак будущего, которое они никогда не разделят.
– Ты похож на дракона, – говорила она. – Только жалкого.
Он знал, что должен ответить что-то остроумное, но вместо этого поцеловал её. Вкус был горьким от табака и сладким от той жвачки «Турбо», что она жевала на географии. Нина не отстранилась – но и не ответила. Просто замерла, будто ждала этого, но теперь не понимала, что делать дальше.
Сигарета упала на землю.
– Вот идиот, – прошептала она, но глаза смеялись.
***
Теперь он целовал её по-настоящему – за школой, в подъезде её дома, на заднем сиденье заброшенного автобуса на окраине парка. Нина научилась прикусывать ему губу, когда хотела, чтобы он остановился.
На их встречи он приносил букетики бархатцев – рвал их с клумбы у почты – маленькие, яркие, их можно было спрятать в кулаке.
– Опять цветы? – Нина брала оранжевый бутон, вертела в пальцах. – Совсем обнаглел, почту грабишь.
– Там бабка сторожит, – он вытирал пот со лба. – Чуть не поймала.
– Дурак, – она засовывала цветок ему за ухо. – Лучше бы булку своровал. Я есть хочу.
– Мог бы, – он надувал щёки. – Но ты же говорила, воровать нехорошо.
– И цветы тоже воровать нехорошо, – тыкала она ему в нос холодным пальцем. – А ты всё равно таскаешь.
Он хватал её за руку, прижимал к ржавому автобусному борту.
– Потому что ты… потому что…
– Потому что я красивая? – Нина корчила рожу.
Потом вдруг замолкала, прижималась к нему.
– Слушай, а если нас кто-нибудь увидит?
– Никто не увидит, – он целовал её в макушку, пахнущую дымом и дешёвым шампунем.
***
Осень 1999-го. В их школе появился Сергей Котов – десятиклассник. Его семья переехала в их город. Десятый класс, «Верховина-3» с самодельным глушителем и кожаная куртка, от которой пахло бензином и дешёвым одеколоном.
– Мал ещё цветы таскать, – хрипел он, прижимая Олега к стене в школьном туалете.
Пахло хлоркой и сыростью. Где-то капала вода.
– Отстань, – пробормотал Олег, чувствуя, как дрожат колени.
Сергей ударил его в живот, потом – по губам. Кровь была тёплой и солёной.
Нина нашла его за школой.
– Идиот, – сказала она, вытирая ему лицо рукавом своей куртки. – У тебя хоть зубы целы?
Он хотел ответить что-то дерзкое, но вместо этого расплакался.
На новогодние каникулы Олег и его сестра с родителями уехали на неделю в Москву. Родители давно обещали показать Олегу и Наташе Москву.
***
Олег впервые увидел их вместе на следующий день после приезда с Москвы – у школьного крыльца, где собирались курильщики. Сергей Котов в своей кожаной куртке, пахнущей бензином и дешевым одеколоном, держал Нину за подбородок, а она, покусывая губу, смотрела на него снизу вверх – так, как никогда не смотрела на Олега.
Снег валил густо, большими хлопьями, застревая в её ресницах. Сергей стряхнул снежинку с её носа, потом резко обнял за шею, прижал к себе. Нина засмеялась – тем смехом, который раньше звучал только за гаражами, когда они курили «Беломор» и пускали дымные кольца.
Олег стоял в пяти шагах, сжимая в кармане нераспечатанную пачку «Космоса» – он купил ее в Москве для Нины.
Потом уже было не скрыться – они были везде. У киоска с газировкой, где Нина, сидя на руле «Верховины», отпивала из бутылки «Буратино», а Сергей щипал её за бок, заставляя смеяться и фыркать оранжевой жидкостью. В школьном дворе, где он, развалившись на скамейке, запускал пальцы под её майку, а она не отталкивала его, только щурилась на солнце. После уроков, когда они уезжали, и ветер развевал её волосы – чёрное знамя, которое Олег больше никогда не сможет поймать рукой.
Однажды, уже в мае, когда тополиный пух кружил, как зимний снег, Олег увидел их за гаражами – на том самом месте, где они когда-то курили и целовались. Сергей прижимал Нину к стене, а она…
Каждый раз, когда Олег их видел, в груди закипало что-то тёмное и едкое, будто он проглотил раскалённый уголь. Он пытался ненавидеть её – но не мог. Ненавидел только себя: за то, что не умел драться, как Котов, за то, что у него не было мопеда, за то, что его голос ломался, когда он пытался сказать ей что-то важное.
Но однажды всё изменилось. Весна. Урок истории. Класс шумел, готовясь к перемене, но учитель – Александр Петрович, сутулый мужчина с пронзительными глазами за толстыми стёклами очков – вдруг стукнул журналом по столу.
– Крюков! Ты опять в облаках?
Олег вздрогнул. Он как раз смотрел в окно, где Нина и Котов о чём-то спорили у велосипедной парковки.
– Нет… я…
– Подойди-ка.
У доски висел портрет – худощавое лицо с проницательным взглядом.
– Кто это?
Олег растерялся.
– Ну?
– Сократ? – неуверенно пробормотал он.
– Ха! – фыркнул Александр Петрович. – Хоть что-то знаешь. Это Диоген. Тот самый, который жил в бочке и говорил Александру Македонскому: «Отойди, ты загораживаешь мне солнце».