100 лучших песен о любви. Сборник рассказов. Часть 2
В тот же вечер она пришла к Сергею. Не стучала – просто открыла ключом дверь их общей квартиры, которую они выбирали вместе полтора года назад.
– Всё, – сказала она коротко, бросая связку ключей на тумбу у входа. – Я ухожу.
Сергей вскочил с дивана:
– Оль, подожди! Мы же можем…
– Что? Поговорить? – она резко обернулась, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. – После всего? После её писем, её игр, твоего вранья?
Она хлопнула дверью с такой силой, что на стене задрожали рамки с их совместными фотографиями. Одна упала, стекло разбилось вдребезги.
– Ну что, герой? – её голос прозвучал сквозь закрытую дверь, словно ледяной ветер. – Теперь она вся твоя.
Пауза. Затем:
– Но знаю точно – она тебя сожрёт!
Её шаги затихли в подъезде. Сергей остался стоять посреди комнаты, глядя на разбитую фоторамку.
***
Поздним вечером Катя «случайно» зашла в любимый бар Сергея. Сергей сидел за столиком один, с бокалом вина и хмурым лицом.
– Серёжа? Ой, какой сюрприз! – Катя изобразила искреннее удивление.
Он поднял на неё взгляд. Усталый. Разочарованный.
– Кать… Присаживайся.
Она села, сделала грустные глаза:
– Ты выглядишь… не очень. Это из-за Ольги?
Он мрачно кивнул.
– Она меня в последнее время просто достала.
Катя осторожно положила руку на его:
– Может, просто выпьем? Без лишних мыслей.
Он не отстранился. Завтракали они вместе в его квартире.
***
Однако «боевые действия» на этом не прекратились.
Катя нервно теребила салфетку в полумраке дорогого ресторана. «Чёрт, здесь чашка кофе стоит как моя дневная зарплата», – мелькнула мысль, но она тут же прогнала её прочь. Сегодня нужно было играть по-крупному.
К столику подошла женщина в норковой шубке, с безупречным маникюром и холодным оценивающим взглядом.
– Вы Ирина Петровна? – Катя вскочила, чуть не опрокинув стакан с водой.
– Катя? – мать Сергея окинула её взглядом от дешёвых балеток до немаркого бежевого топа. «Джинсы, синтетическая блузка… Ну хоть «Шанель №5» не поддельная».
– Серёжа так много о вас рассказывал! – голос Кати стал сладким, как сироп. – Говорит, вы в молодости солировали в академическом хоре?
Ирина Петровна неожиданно размякла:
– Он вам про это рассказал?
Ложь. Сергей лишь вскользь упомянул, что мать терпеть не может музыку после того, как в институте её не взяли петь в хоре.
– Конечно! – Катя с готовностью достала телефон. – Вот, смотрите, мы с ним недавно в опере были…
На экране – грубый фотошоп: её лицо, наложенное на тело незнакомки в вечернем платье, рядом с Сергеем у входа в Большой театр.
– Боже, он так похож на вас! – Катя нежно тронула руку женщины, делая акцент на дорогом кольце. – Та же стать, те же глаза…
Через час Ирина Петровна уже сжимала вилку так, будто это было оружие:
– Эта воронежская выскочка! У неё же отец – запойный алкоголик, я проверяла!
– Ой, не стоит так… – Катя притворно замялась, играя салфеткой. – Просто Серёжа заслуживает человека, который оценит его. А Ольга, кажется, даже не читает его блог…
Когда в ресторане официант убирал их столик, он никак не мог найти одну серебряную ложечку.
На следующий день мать потребовала, чтобы сын немедленно приехал к ней:
– Ты что, с ума сошёл?! – её голос звенел хрустальными бокалами на полке. – Катя – девушка из интеллигентной семьи, с образованием! А эта Ольга – воронежская простушка!
Сергей молча смотрел в окно. Где-то там была Ольга, которая назвала его «тряпкой». И Катя, которая так «случайно» познакомилась с его матерью…
***
Через месяц совместной жизни Катя начала замечать трещины в своем идеально спланированном будущем.
– Серёж, ты опять носки на полу раскидываешь! – она стояла в дверях спальни, сжимая в руках мятый хлопковый комок.
– Ну и что? – он даже не оторвался от экрана телефона, продолжая листать ленту новостей.
Катя медленно подошла и села рядом на диван, стараясь поймать его взгляд.
– Давай съездим куда-нибудь? В Питер на выходные? – она уже представляла, как они гуляют по набережной, смеются, пьют кофе в уютных кафе…
– Дорого. Да и зачем? – его голос прозвучал равнодушно, словно он обсуждал не поездку, а счет за коммуналку.
Вечером, когда Сергей заснул перед телевизором, Катя осторожно взяла его телефон. Пароль она знала – 1234 (он смеялся, что сложные пароли – паранойя).
В переписке с другом ее глазам открылась фраза, которая ударила, как нож в спину:
«Катя достала. Вечно ноет про путешествия…».
Экран телефона расплылся перед глазами. Катя почувствовала, как что-то внутри разбилось – не громко, а тихо, словно лопнул мыльный пузырь, который она так долго выдувала.
Она положила телефон на место и подошла к окну. За стеклом шел дождь, капли стекали по стеклу, как слезы.
– Так вот оно что, – подумала Катя.
Она выиграла бой, но, кажется, проиграла войну.
***
Утро началось с вопроса, который висел в воздухе всю ночь.
– Ты вообще меня любишь? – Катя проговорила это тихо, будто боялась разбудить что-то важное.
Сергей зевнул, потянулся, даже не повернув головы в её сторону.
– Ну конечно.
Он сказал это так, как говорят «доброе утро» или «передай соль» – автоматически, не вкладывая смысла.
– Тогда почему ты…
– Кать, хватит! – Он резко поднялся с кровати, словно её голос вдруг стал невыносимым. – Ты сама ко мне лезла, а теперь ведёшь себя как стерва!
Она не ответила. Просто начала собирать вещи. Складывала их медленно, будто надеялась, что он остановит. Но он уже уткнулся в телефон.
– Я думала, ты другой, – прошептала она у двери.
– Все вы так думаете, – фыркнул он, даже не поднимая глаз.
Дверь захлопнулась.
Сергей не побежал за ней. Он просто включил музыку. Те самые «Ранетки», которые когда-то стали поводом для их первой «случайной» встречи.
А Катя шла под дождём, и капли смешивались со слезами на её щеках.
Она вспоминала, как вела эту войну, думая, что сражается за что-то настоящее.
Но настоящего не было.
Был только миф, который она создала в своей голове. Умный романтик, чуткий мужчина, сильный человек – всё это существовало только в её воображении. Настоящий Сергей даже не заметил, когда она ушла.
Где-то за спиной всё ещё играли «Ранетки».
Там, в прошлом, оставалась девушка, которая верила, что любовь можно просчитать, как шахматную партию.
Но дождь смывал последние следы этой наивности. А ее победа оказалась игрой в напёрстки – сколько ни подменяй варианты, под напёрстком всегда пусто.
Две правды
Уважаемые друзья! Ранее вы прочитали мой рассказ «Особенная», написанный под впечатлением от песни ««Я тебя отвоюю…» (слова – Марины Цветаевой, музыка – Игоря Крутого). А сегодня я с радостью представляю вам рассказ «Две правды», написанный мной по ассоциациям от прослушивания одной из лучших песен о любви.
Воронеж. В панельной хрущёвке на пятом этаже пахло жареной картошкой и лавровым листом. Галина Седова, бухгалтер райпотребсоюза, помешивала ложкой в сковородке, поглядывая на часы – муж вот-вот должен был вернуться со смены.
– Коля, иди ужинать! – крикнула она в прихожую, где сын чинил соседский радиоприёмник «Спидола».
– Сейчас, мам, осталось контакты подпаять, – ответил Николай, ловко орудуя паяльником. Его крупные, неловкие на первый взгляд пальцы удивительно точно выполняли тонкую работу.
Дверь хлопнула – с завода вернулся Владимир Седов. Ветеран с медалью «За оборону Сталинграда» на пиджаке тяжело опустился на табурет, снимая протез.
– Ну что, радист, как успехи? – хрипло спросил он, кивая на приёмник.
– Антенну починил, теперь как новенький, – Николай вытер руки об ветошь. – Завтра Олегу отнесу.
– В армии пригодится, – отец хлопнул сына по плечу. – Я в сорок третьем связистом был…
Галина покачала головой:
– Лучше бы в институт поступил, с красным-то дипломом!
Николай лишь пожал плечами. Он и сам не понимал, почему после техникума не подал документы в вуз. Может, из-за той самой встречи на субботнике…
***
– Эй, осторожнее!
Молодой парень неловко споткнулся, и мусор из урны рассыпался по только что подметённому тротуару. Девушка в синем платье сначала всплеснула руками, потом неожиданно рассмеялась.
– Простите, я… – начал было Николай.
– Да ладно, – девушка ловко подхватила совок. – Помогай собирать, раз уж натворил.
Они молча работали несколько минут. Николай украдкой разглядывал незнакомку: светлые волосы, собранные в небрежный хвост, смеющиеся серые глаза.
– Ты же не местный? – вдруг спросила она.
– Как это? Я с пятого этажа, – он показал на хрущёвку через дорогу.
– А я из деревни, – девушка выпрямилась, отряхивая руки. – Рая. Учусь на швею в ПТУ.
– Коля, – пробормотал он. – Радиотехник.
– Значит, Коля-радиотехник, – улыбнулась она, – давай завтра встретимся у кинотеатра? В шесть.
***
– Коля, ты что, не слышишь? – мать постучала ложкой по сковородке. – Ужин стынет!
– Иду, – Николай отложил паяльник.
– Завтра проводы, – вздохнула Галина, накладывая сыну картошки. – Ты всё собрал?
– Да, мам.
– Письма писать будешь?
– Конечно, – Николай потупил взгляд.
Отец мрачно ковырял вилкой в тарелке:
– Два года – не срок. Я за четыре года войны…
– Володя, хватит, – резко оборвала его Галина.
В кухне повисло неловкое молчание. Николай вспомнил, как сегодня днём Рая принесла ему подарок – плитку шоколада «Алёнка».
– Она меня дождется, – вдруг сказал он вслух.
Родители переглянулись. Отец тяжело вздохнул:
– Главное, сынок, чтобы ты сам не забыл, кто тебя ждёт.
За окном завыл ветер, гоняя по двору обёртки от мороженого и советские газеты с портретами Брежнева. Где-то вдалеке гудел заводской гудок – смена заканчивалась.
***
12 мая 1978 года. Вокзал встретил их шумной толпой и запахом табака, перемешанным с дешёвым одеколоном «Шипр». Николай нервно поправлял новый солдатский ремень, который ещё не успел растереться по бокам.
– Сынок, не горбись! – Владимир Седов поправил сыну плечи, выправляя осанку. Его мозолистые пальцы, привыкшие к металлу и машинному маслу, нежно поправили воротник гимнастёрки.
Галина Седова тихо плакала в жёлтый платок – тот самый, что Николай подарил ей на 8 Марта, когда получил первую стипендию.
– Мам, ну что ты… – он обнял мать, чувствуя, как дрожат её плечи.
– Пиши, сынок, – всхлипнула она, суя ему в руки свёрток с домашними пирожками. – Каждую неделю.
Чуть поодаль стояла Раиса. В своём синем платье, которое сшила сама на уроках кройки и шитья, она казалась особенно хрупкой. Туфли на небольшом каблуке – взятые у подруги на один вечер – делали её походку неуверенной.
– Коля… – она сжала его руку, и Николай почувствовал, как дрожат её пальцы.
– Я скоро, – пробормотал он, глядя в её серые глаза.
– Буду писать, – прошептала Рая, и её голос дрогнул. – Каждый день.
Вдруг раздалась команда: «Призывники – по вагонам!»
Последние объятия. Отец крепко обнял сына, хлопнув по спине:
– Служи достойно, сынок.
Мать в последний раз поправила ему воротник. Раиса стояла бледная, сжав в руках свой красный платок – подарок матери на совершеннолетие.
Когда поезд тронулся, Раиса вдруг побежала вдоль вагона, её платок развевался, как знамя.
– Жду! – кричала она, и её голос перекрывал грохот колёс.
Николай высунулся из окна, крича в ответ:
– Обязательно!
Но поезд набирал скорость, и вот уже её фигурка осталась далеко позади, сливаясь с толпой провожающих.
***
– Ну что, боец, расставаться с гражданкой тяжело? – усмехнулся сосед по полке, долговязый парень с гитарой.
Николай молча кивнул, уставившись в мелькающие за окном поля.
– Девчонка-то красивая, – продолжал сосед, настраивая струны. – Два года – срок приличный.
– Она будет ждать, – резко ответил Николай, доставая из кармана комсомольский билет и фотографию. На снимке они с Раей стояли у памятника Ленину – она в том самом синем платье, он в новом костюме, купленном к выпускному.
Сосед усмехнулся:
– Ну-ну…
Николай отвернулся к окну. За стеклом мелькали колхозные поля, коровники, красные транспаранты с лозунгами «Слава КПСС!» и «Да здравствует 60-летие Великого Октября!».
Он полез в сумку, проверяя содержимое: банка тушёнки, которую мать достала по блату, плитка шоколада «Алёнка» – подарок Раисы, новый бритвенный станок «Нева».
Из динамиков вагона раздавалась речь Брежнева: «Трудящиеся Советского Союза с честью выполняют задания десятой пятилетки…»
– Выключайте эту муть, – буркнул кто-то из соседей.
Николай откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. В ушах ещё стоял голос Раи: «Жду!»
Он достал блокнот и начал писать первое письмо:
«Дорогая Рая! Поезд только тронулся, а я уже скучаю…»
За окном бежали километры новых дорог, увозя его всё дальше от дома, от родителей, от той жизни, которую он знал. Впереди была армия…
***
Владимирская область встретила их проливным дождём. Грузовик с новобранцами, подпрыгивая на колдобинах, въехал на территорию воинской части. Николай, прижав к груди вещмешок, разглядывал через брезентовый тент мокрые казармы и плац, залитый водой. На воротах красовался плакат: «Связь – нервы армии!», а из репродукторов доносилась бодрая песня.
«Курс молодого бойца» оказался адом. В казарме пахло дезинфекцией и сапожной ваксой. Старшина Подколзин, ветеран трёх призывов, с первого дня взялся «ломать» новобранцев.
– Седов! – рявкнул он на третий день, указывая на стенгазету с лозунгом «Держи порох сухим!». – Ты что, в цирке служить пришёл? Разбери автомат с закрытыми глазами!
Николай, вспомнив отцовские уроки («В армии главное – не дать себя сломать»), чётко ответил:
– Так точно, товарищ старшина!
К вечеру его пальцы кровоточили от бесконечных сборов-разборов АК, но он научился делать это за 18 секунд – быстрее всех во взводе. В перерывах между занятиями новобранцы толпились у единственной розетки, чтобы послушать «Машину времени» на кассетнике дежурного по роте.
В бане на третей неделе случился передел. «Дембеля» во главе с ефрейтором Звягинцевым, чья койка была украшена вырезками из «Красной звезды», отобрали у ростовчанина Сергея (того самого, с гитарой) банку сгущёнки, присланную матерью.
– Что, салага, жалко? – Звягинцев тыкал пальцем в грудь дрожащего паренька, на фоне плаката «Чистота – залог здоровья».
Николай, вытираясь простынёй, шагнул вперёд:
– Отдайте ему банку.
Тишина в бане стала звенящей. Звягинцев, на голову выше Николая, оскалился:
– А ты кто такой?
– Солдат, как и ты. Только не вор.
Драка вспыхнула мгновенно. Николай, вспомнив отцовские рассказы про рукопашные схватки в Сталинграде, пропустил первый удар, но во втором раунде сбил ефрейтора с ног ударом в солнечное сплетение.
– Всё, хватит! – раздался голос старшины. Подколзин, наблюдавший за всем из угла у плаката «Народ и армия едины», медленно подошёл. – Седов, явиться ко мне. Остальные – в казарму!
Николай ожидал гауптвахты, но старшина неожиданно сказал, поправляя орденскую планку на кителе:
– Грамотный ты, Седов. И характер есть. Пойдёшь в сержантскую школу.
Шесть месяцев в учебном центре под Ковровом стали испытанием. Каждое утро начиналось с пробежки мимо стелы «Доблестным воинам-связистам». Николай просыпался в 5 утра, чтобы первым бежать на полосу препятствий. Его тетрадь по тактике связи, купленная в военторге за 23 копейки, была исписана до последней страницы.
По вечерам, когда в клубе показывали фильм «Офицеры», новобранцы плакали на сцене с «От героев былых времён…». Николай в эти моменты вспоминал отца и его рассказы о войне.
– Взвод, смирно! – В день выпуска капитан Игнатьев вручал ему нашивки младшего сержанта перед строем под звуки марша «Прощание славянки». – Седов, командование предлагает тебе остаться инструктором.
Вечером в солдатском клубе, где на стене висел портрет Гагарина, Николай писал письмо Раисе:
«…Меня оставляют служить здесь. Буду готовить новобранцев. По воскресеньям – увольнения. Если всё получится, может, и ты сможешь сюда переехать…»
На внутренней стороне дверцы его тумбочки в комнате, где размещались заместители командиров взводов, висел календарь с отметками – до дембеля оставался 1 год и 4 месяца…
Первое увольнение в город Николай запомнил навсегда. Вместо привычной повседневной формы он надел парадный китель с новенькими сержантскими нашивками.
– Эй, «черпак»! – крикнул кто-то из новобранцев его взвода, проходя мимо стенда с газетой «Правда».
Николай обернулся:
– Кто «черпак»? Я для вас теперь – «товарищ младший сержант». На землю! Десять отжиманий!
Солдаты засмеялись, но выполнили приказ. В этом смехе не было злобы – только уважение.
***
Николай шагал по парковой дорожке к почтовому ящику, располагающемуся рядом с входом в ДК «Текстильщик». В кармане кителя лежало неотправленное письмо Раисе.
Парк перед дворцом культуры пустовал. Лишь на дальней скамейке под раскидистой липой сидела девушка. Синее платье, светлые волосы, собранные в небрежный хвост, и потрёпанный томик Паустовского в руках – она казалась чужой в этом промышленном городе.
– Можно присесть? – Николай указал на свободное место.
Девушка подняла глаза – серые, с золотистыми веснушками вокруг.
– Вы военный? – спросила она, отодвигаясь. В её голосе звучала лёгкая насмешка.
– Младший сержант Седов. Инструктор в учебке.
– Зинаида, – представилась она, закрывая книгу. На корешке золотом отсвечивало: «Золотая роза». – Но все зовут Зина.
Дождь усиливался.
– Может, под навес?
Она кивнула, и они побежали к крыльцу, где висел афишный щит с анонсом: «Сегодня – танцы под оркестр! Вход 30 копеек».
Они зашли в буфет.
– Ты не местный? – спросила Зина, размешивая ложкой сироп в стакане газировки.
Николай солгал, глядя на её пальцы – узкие, с коротко подстриженными ногтями, но удивительно изящные:
– Служу здесь уже год.
– Врешь, – она вдруг улыбнулась. – У всех новичков глаза такие… растерянные.
Он покраснел. В буфете играло радио – Лещенко пел «Надежду». За соседним столиком компания рабочих в промасленных комбинезонах громко спорила о предстоящем матче «Спартака».
– Работаю на «Красном Октябре», – продолжила Зина, вытирая салфеткой капли от стакана. – Ткачихой. Вон, видишь? – Она указала на огромные корпуса фабрики за окном. – Там, где трубы дымят.
– А книжки когда читаешь? – поинтересовался Николай.
– В ночную смену. Станки гудят, а я в уголке с фонариком. – Она вдруг нахмурилась. – Только никому не говори.
***
Через неделю, в следующее воскресенье, он провожал её до фабричного общежития – серой пятиэтажки с выцветшей вывеской «Живите весело!».
– Поднимайся, – Зина держала дверь. – Только тихо – а то комендантша увидит.
Комнатка на третьем этаже оказалась крохотной. Две койки, тумбочка с фотографиями, на стене – плакат Высоцкого. На подоконнике – банка с полевыми цветами.
– Это моя половина, – Зина указала на аккуратно застеленную кровать. – А это – Ленкина. Она на смене.
Она достала из-под кровати чемоданчик:
– Хочешь посмотреть моё богатство?
Внутри оказались десятки лоскутков – шёлк, ситец, бархат.
– Это же…
– Обрезки с фабрики. Я шью. – Она развернула кусок голубого шёлка. – Вот платье делаю. Для театра.
– Ты в театре выступаешь?
– Мечтаю, – она вдруг засмеялась. – Смешно, да? Ткачиха из Коврова – и вдруг актриса…
***
Тот воскресный вечер выдался душным. После долгого июльского дня фабричные корпуса еще хранили тепло, асфальт под ногами мягко пружинил. Зина в это воскресенье работала – фабрика в преддверии олимпиады перешла на работу без выходных – все ткачихи теперь работали по текущему графику. Сегодня у Зины была первая смена. Николай ждал Зину у проходной, наблюдая, как работницы, усталые и потные, выходят после смены.
– Опять дежуришь, сержант? – крикнула кто-то из толпы, и несколько девушек засмеялись.
Зина появилась последней, медленно переступая в стоптанных босоножках. Ее волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, сегодня были распущены и слегка влажными от пота.
– Ты ждал, – сказала она, не спрашивая.
– Ждал, – ответил он.
Они шли молча, плечом к плечу, минуя пьяных рабочих у пивного ларька, обходя лужи, оставшиеся после дневного ливня. В кармане Николай сжимал письмо к Раисе – сегодняшнее, еще не отправленное.
– А тебя ждут дома? – вдруг спросила Зина, останавливаясь у подъезда общежития.
Он вздрогнул.
– Ждут, – ответил, не глядя ей в глаза.
Она пристально посмотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое – не обида, не злость, а какое-то странное понимание.
– Она красивая?
– Кто?
– Та, что ждёт.
Николай промолчал. В горле стоял ком.
Зина вздохнула:
– Я так и думала.
Она вдруг встала на цыпочки, ее губы коснулись его щеки – легкое, почти невесомое прикосновение.
– Пойдем ко мне, если хочешь, – прошептала она. – Покажу тебе новое платье.
Комнатка, как всегда, пахла картошкой, духами и чем-то еще – чем-то своим, Зининым. На кровати, аккуратно разложенное, лежало платье – голубое, с мелким белым узором, еще не дошитое.
– Нравится? – спросила Зина, проводя ладонью по ткани.
– Красивое, – пробормотал Николай.
Она повернулась к нему, и вдруг ее пальцы потянулись к пуговицам его рубашки.
– Зина… – начал он.
– Молчи, – она прижала палец к его губам. – Сегодня без слов.
Он не сопротивлялся.
Ее кожа оказалась теплее, чем он ожидал. Губы – мягче. Когда она стянула с него рубашку, он почувствовал, как дрожат ее пальцы.
– Ты уверена? – спросил он шепотом.
В ответ она лишь притянула его ближе.
Они не говорили о любви. Не говорили ни о чем. Тела сливались в темноте, а за окном горели фабричные огни, и где-то далеко, на другом конце страны, другая девушка, наверное, в эту же минуту запечатывала конверт с письмом к нему.
После Зина лежала, уткнувшись лицом в его плечо. Николай гладил ее волосы, смотря в потолок, где трещина по-прежнему напоминала карту неизведанных земель.
– Я не пожалею, – вдруг сказала она.
Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он обнял ее крепче, чувствуя, как бьется ее сердце – часто, неровно, как у птицы в клетке.
Вечером он уходил – заканчивалось увольнение. Зина уснула, свернувшись калачиком на своей половине кровати. Когда Николай собирался, у него случайно из кармана выпало письмо – то самое, для Раисы.
На пороге он обернулся, в последний раз окинув взглядом эту комнатку с потрескавшимися обоями, с примусом в углу, с голубым платьем, аккуратно висящим на гвоздике. Потом тихо закрыл дверь.
***
Каждое воскресное утро начиналось одинаково. Николай аккуратно заправлял кровать в своей сержантской комнатке, вешая на спинку стула ремень с блестящей бляхой. На тумбочке стояла фотография Раисы – та самая, у памятника Ленину, только теперь в углу появился желтоватый отпечаток от его пальцев. Он доставал из ящика стола лист бумаги и начинал писать:
«Дорогая Рая! Сегодня у нас прошли учения. Старлей похвалил мой взвод за лучшие показатели по радиоделу. До дембеля осталось 1 год и 2 месяца. Как твои дела на швейной фабрике? Мама пишет, что…»
Перо скрипело по бумаге. За окном маршировали новобранцы, их крики «раз-два, левой!» сливались с гудками фабричных цехов. Николай заканчивал письмо всегда одинаково: «Скучаю. Вернусь. Люблю. Твой Коля».
Конверт он запечатывал особенно тщательно, словно боялся, что правда вырвется наружу.
После этого, если Зинаида не была не смене, Николай стучал в дверь комнаты №37 в фабричном общежитии.
Это я, –говорил он тихо, хотя знал, что Зина всегда узнает его по особому стуку.
Комнатка пахла дешевыми духами и вареной картошкой – Зина экономила на обедах, чтобы купить ткань для новых платьев. На кровати лежали лоскуты ситца, на стене висел календарь с отмеченными датами – дни, когда они встречались.
Опять пишешь ей? – как-то спросила Зина, заметив чернильные пятна на его пальцах.
Николай молча кивнул, разглядывая узор на занавесках – она сшила их сама из бракованной ткани.
Ты ведь останешься здесь? – она прижалась к его плечу. В голосе звучала не обида, а какая-то усталая покорность.
Не знаю, – ответил он, глядя на потолок, где трещина образовывала свой причудливый узор.
Зина вздохнула и достала из-под подушки фотографию:
– Это моя бабушка. Она говорила, что в каждом человеке живут две правды – одна для мира, другая для себя.