– Ты такой милый, как ты ещё меня терпишь!
Меня часто посещали такие воспоминания. Раньше. Последние лет двадцать – нет.
– На самом деле, это ты – моя Лапочка.
– Я ужасная.
– Брось, ты просто не знакома с моими внутренними демонами.
– Познакомь.
– Никогда.
Она и так с ними знакома. Но не смогла различить их истинный лик под красивыми масками. И это не они мной рулят. Я слишком хорошо их знаю, чтобы позволить управлять собой.
– Я видела твои фото с той блондинкой.
Опять начинается.
– Это работа.
– Она так на тебя смотрит…
– На меня многие так смотрят.
Действительно.
– Действительно. Суки.
– Не обижай бедную девочку, я даже не переспал с ней, – в этот раз я сказал правду.
– Она ближе, значит, добьётся своего.
– Сомневаюсь, именно к ней я равнодушен, – враньё.
– Можешь успокоиться, девяносто процентов моего мозга заняты тобой, – правда.
– Врёшь.
– Курица безмозглая.
– Не смей!..
Я затыкаю её поцелуем. Она брыкается. Я обездвиживаю её и немного отстраняюсь.
– Я же простил тебе того.
– Это было до тебя.
– Мы уже были знакомы.
– Я думала, это любовь.
– Мне похрену, ты думала о ком-то, кроме меня.
– Ты же не ревнуешь.
– Неправда.
Неправда. То, что неправда. Мне плевать, с кем она спит. Если я войду не вовремя, то просто выкину его на улицу и продолжу с того места, на котором их прервал.
Опутать. Ответить аргументом на вопрос, враньём на правду, эмоцией на мысль. Дёрнуть за ниточку. Отправить её в тот город, где мне удобно бывать часто, мотивируя её кучей значимых причин, на которые мне глубоко насрать. Устранить конкурентов, делая вид, что понимаю её лучше других. Мио Каро – ты дура, если веришь мне. Но ты будешь последней курицей, если мне не поверишь. Потому что тебе со мной лучше. Потому что ты жива, хотя могла сдохнуть много раз.
Ниточки тянутся ко мне. Я провожу руками, и узоры на стенке перевёрнутой чашки начинают распутываться, похоже на то, как распускается свитер. Паук недоверчиво оглядывается по сторонам и тоже распускается. На стенках – там, где были узоры – образуются разрывы в ткани бытия, через них сочится оранжевый свет.
Продолжая мотать клубок из узоров, я приникаю к разрыву и наблюдаю, как девочка с нервным лицом тянется к чашке и переворачивает со словами:
– Беги, паучок, ты не виноват, что я тебя боюсь.
Твоё спасение в твоих руках, Миа Каро, нельзя быть такой мудрой в таком нежном возрасте. Может, я переоценил возможности своей паутины.
В поле моего зрения врывается красивая женщина с измождённым лицом шизофренички. Она бьёт девочку ладонью наотмашь по лицу, отчего та падает со стула.
– Мерзкая дрянь! Ты почему отказалась играть с Ульяной?!
Начинается ор. Закат сменяется тусклым осенним небом. По нему летят птицы. Их много. Они свободны, в отличие от маленькой девочки с нервным лицом. Серые птицы на сером небе. С неба падает липкая едкая слизь с серо-чёрными разводами. Гуано, если выражаться политкорректно.
Девочка и шизофреничка исчезают. Где-то в отдалении, на красиво подстриженной полянке сидит красивая девочка. Девушка. Уже девушка. В чёрном платье в белый горошек. Короткий подол открывает бёдра выше середины. Чувственный профиль. Упрямый наклон головы. Она встаёт, держа в руке стильную короткую куртку, и поворачивается спиной. И уходит. Я пытаюсь следовать за ней, но ноги в чём-то вязнут. В чём-то липком и едком.
Птицы, неспособные сопротивляться инстинктам и летящие стаей куда-то, где есть что-то, чего они всё равно не могут понять, дружно гадят. Гуано жирными хлопьями ложится на траву. Скрывает всё вокруг. Я ощущаю себя бесконечно одиноким посреди этого гуанового неба. Но я здесь гость. Как она живёт с этим?
Когнитивные дырки
Когда Карол подвёл меня к ряду стеклянных кабин с интерактивными койками, руки у меня неслабо дрожали. Всё-таки, несмотря на то, что теломеры у меня перестали укорачиваться, и реакции генов на среду застыли на уровне пятидесятилетнего здорового человека, я иногда ощущаю себя бесконечно старым.
Копошащиеся матрасы с обратной связью вызывали жуткие ощущения. Но это всего лишь нейро-эндокриночувствительные автономные манипуляторы, соединённые нейросетями. На вид как аскариды, только совсем прозрачные, и контактные зоны этих аскарид до ужаса напоминают головки маленьких юрких членов.
Прелесть немонолитной конструкции интерактивной койки в том, что каждый манипулятор с частотой сто измерений в секунду снимает жизненно важные показатели, характерные для зоны контакта, и может автономно и крайне быстро среагировать на изменения в той зоне, которой касается. Например, засечь тромб в капилляре и убить его микроинъекцией гепарина. А нейросети анализируют общую картину и заменяют обездвиженному телу физическую нагрузку и вообще имитируют активность, необходимую для нормального функционирования систем организма.
Когда Шпендрик указал мне на её кабинку, его руки тоже затряслись, думаю, он нервничал так сильно, что не заметил моего волнения. Он сразу отвернулся и уставился в стерильный проход между койками. Не знаю, то ли просто переживал, то ли манипуляции матраса с её телом его коробили. Брось, мужик, ты же профессор какой-то там биологии. Ах да, нейрокогнитивистики и сетевой имплантологии. Но то, как манипуляторы переворачивали её, сильно смахивало на сцену из Дантова ада. Куча маленьких пенисов тыкались в безупречную золотистую кожу, смазывая её подозрительной слизью, часть из них копошились в промежности, другие растягивали руки в пародии на распятие, несколько особо наглых аскарид тыкались в закрытые веки. Приступ тошноты сдавил мне горло.
– Вы так и не объяснили мне подробности.., – повернувшись к Каролу, я осёкся, потому что он нервно протирал запотевшие стёкла очков бумажными салфетками, пытаясь одновременно украдкой промокнуть глаза.
– Да, сейчас, – он попытался водрузить очки на место, но с первой попытки не получилось. Когда он справился, то достал давешний прибор и поводил по нему трясущимися пальцами. Через тридцать секунд, глубоко вздохнув, он повернулся ко мне и совершенно спокойно произнёс:
– Всё дело в НМИИИ.
– Расшифруйте.