Аквариум

Палата №5

+++++

Белые стены, окна в деревянной раме, за окнами темно. В комнате свет. На подоконнике в глиняном горшке разросшийся кактус. Напротив меня – кровать с железными спинками и красно-белым в полоску матрасом, застеленным белой простыней. На кровати сидит худой старик в желтой с красными утятами пижаме. Под кроватью – стариковские тряпичные тапки со стоптанными задниками. Старик улыбается, можно предположить, рад моему пробуждению.

– Свет и тьма, – говорит старик, поправляя очки с толстыми линзами, – а не кажется ли вам, дорогой мой сосед, что это неравноценные понятия, чтобы говорить о каком-либо противостоянии? – старик выжидательно молчит и, не дождавшись ответа, продолжает: – Тьма – явление постоянное, а свет – только временное. Даже самый мощный источник света – звезды, имеют свой срок!

У меня нет сил ни говорить, ни двигаться, старик же продолжает:

– Свет имеет силу пока есть его источник, пока миллиарды фотонов беспрерывно пополняют ряды сотоварищей. Убери источник света – вся армия фотонов мгновенно падёт, и воцарится тьма!

Я опять погружаюсь в сон.

Серое небо, ветер, кремниевые скалы насколько хватает глаз. Среди скал люди, тысячи людей. Черные, развевающиеся на ветру одежды, белые как мел лица, серповидные мечи. Две огромные армии в ожидании схватки замерли друг перед другом. Высоко в небе, не нарушая напряжённой тишины, парят птицы в ожидании скорой добычи. Мгновение – и звон тысяч мечей обрушивается как гром в летнюю ночь. Скалы озаряются ярким светом – это мечи в смертельном танце высекают из черного камня свет.

Просыпаюсь от запаха молочной рисовой каши, тотчас заурчало в желудке. Кровать старика пуста, теперь он сидит у меня в ногах.

– Мы всё куда–то спешим, – звучит уже знакомый голос, – торопимся. Сами же придаем ускорение нашей жизни ожиданием. Накручиваем нить времени на катушку жизни, не зная, когда эта нить оборвётся, через сто оборотов, либо уже через два.

Перед глазами появляется крупная женщина средних лет. Она в белом халате, волосы спрятаны под платком, ярко накрашенные губы, в руках половник и тарелка. Это нянечка – Лариса Петровна. Увидев её, старик послушно семенит к своей кровати.

– Ну, что, Ванечка, проснулся? Давай-давай, поесть надо.

Лариса Петровна ставит на табурет тарелку с дымящейся кашей, а затем приносит стакан густо заваренного чая и большой кусок белого хлеба. Запах свежевыпеченного хлеба окончательно разбудил меня и мой голод. Я сажусь и спускаю голые ноги с кровати на холодный пол, дрожащими руками беру кусок хлеба, вгрызаюсь в золотистую хрустящую корочку, ем обжигающую кашу, запиваю все это сладким чаем и жмурюсь от удовольствия. Старик сидит напротив со своей тарелкой каши, смотрит на меня и одобрительно кивает. На душе сейчас тепло и спокойно, мне нравятся моя чистая постель, горячая каша, моё имя и это всё, что сейчас имеет значение для меня.

Семён Львович

Мой сосед, Семён Львович – худой и высокий старик с вытянутым лицом, длинными, белыми волосами и круглой лысиной. Лысина напоминает ермолку поверх седых волос. Под высоким морщинистым лбом – глубоко посаженные серые глаза. Тонкий прямой нос и острый вытянутый подбородок. Вид имеет благообразный, начитан и образован, но склонен к философствованию – бесцельному и бесконечному.

Виталик.

Верный друг Семёна Львовича – Виталик. Он невысокого роста, с круглым лицом и копной пшеничных, постоянно растрёпанных волос, голубые выразительные глаза, небольшой нос аккуратной «уточкой», мелкие рыжие веснушки. Виталик в синей, в желтых треугольниках, пижаме и открытых кожаных сандалиях на голую ногу. Подмышкой он постоянно носит потрёпанную книгу Сервантеса «Дон Кихот» с большим количеством закладок, сделанных, судя по всему, из страниц этой же книги. Целыми часами, сидя на краешке кровати Семёна Львовича, он внимательно его слушает, иногда конспектирует, делая записи прямо на страницах многострадальной книги.

Семён Львович тепло и бережно относится к Виталику, ждет его. Если тот по какой-либо причине не приходит, пребывает в расстроенных чувствах: сидит на кровати, зажав ладони угловатыми коленями, и тихонько вздыхает. Когда же в дверном проеме появляется улыбающийся Виталик, лицо Семёна Львовича словно озаряется светом, излучаемым пшеничной копной и весёлыми рыжими веснушками.

Сава.

Ещё одним постоянным посетителем нашей палаты является обладатель смоляной кудрявой шевелюры и большого носа с горбинкой, делающим его похожим на сову. Впрочем, и зовут его соответственно – Сава. Он высок, жилист, энергичен. Большие карие глаза. Носит белую пижаму и резиновые сланцы на дырявые носки. Носки периодически меняются, но дырки остаются неизменным атрибутом его образа.

Если Виталик приходит слушать Семёна Львовича, то Сава – в поисках слушателей и поклонников, корреспондентов с камерами и оппонентов, пусть и в лице старого кактуса. Весь мир, по крайней мере каждая иголка старого кактуса, жаждет услышать речи гения, взять у него интервью, узнать, наконец, ответы на самые важные вопросы, и Сава благосклонно позволяет это; объясняет, отвечает и даже снисходительно дискутирует с оппонентом.

Каждый раз у Савы очень мало времени. Он очень занят, о чём сразу же сообщает кактусу, затем усаживается на табурет, морщится, якобы от вспышек камер, приветливо машет кому–то рукой.

Словесные потоки, ниспровергаемые гением, могут продолжаться целый день с перерывом на обед и протекать иногда спокойно, даже монотонно, а иногда агрессивно: с криками, вскакиванием с места и демонстративным выходом из палаты.

Когда крики Савы сливаются с восклицаниями Семёна Львовича, в палате становится действительно шумно. Каждый старается перекричать другого, пугая при этом Виталика. Несмотря на то, что Сава и Семён Львович нарочито не замечают друг друга, иногда может показаться, что эти двое и стараются, собственно, друг для друга.

– После того, как живое существо отстрадает в аду и пройдет через все низшие формы жизни, оно, искупив этим свои грехи, вновь рождается на земле, получая тело человека! – цитирует Пураны Семён Львович.

– Убегай бредней угрюмых философов! – достает из Писания Сава, грозя пальцем кактусу.

Порой Сава переходит на другие языки, насколько я могу судить – английский, испанский и какой-то из тюркских, причем перемешивает их в одном предложении. С ним весело.

Атика.

“Чуть ночь, я на корабль всхожу,

Шепнув «покойной ночи» всем,

И к неземному рубежу

Плыву, и тих и нем.“

Роберт Льюис Стивенсон

Крик чаек, скрип деревянного корабля, шум моря – я открываю глаза. Я знаю: лежу в трюме небольшой гафельной шхуны, покачиваюсь в такт в парусиновом гамаке. На мне старые белые клеши не по размеру, подпоясанные бечевкой. Голый худой торс. Заскорузлая от морской соли кожа. Языком нащупываю отсутствие нескольких зубов. Сильно хочется пить.

С трудом выпутываюсь из гамака, пытаюсь держать равновесие. На четвереньках карабкаюсь по лестнице на палубу. Яркое солнце слепит, прикрываю глаза рукой, цепляясь за леер, осматриваюсь по сторонам. Вокруг море.

– Сохраняй надежду и не опускай рук, и судьба уступит тебе!

Это кричит мне Семён Львович. Он на носу шхуны и указывает по курсу корабля. Там берег, с широко раскинувшимся древним городом: городские стены, башни, величественный дворец, похожий на Собор Святой Софии. Так, верно, выглядел Константинополь.

У Семёна Львовича лицо красное от солнца. На нём чёрные порванные брюки и куртка с оборванными рукавами по плечи.

Рядом Виталик в таких же как у меня штанах, без верха. Красный как вареный рак, пшеница повязана платком, машет мне рукой.

– Позволь любому человеку говорить достаточно долго – и у него появятся последователи.

Оборачиваюсь: Сава цитирует автора «Острова сокровищ», кивая на Виталика и Семёна Львовича. Одет как мы. Похудевший, кожа коричневая от загара, рельефные жилистые мышцы.

За спиной Савы, на корме, несколько человек. Толстый черноволосый в красном видавшем виды камзоле – очевидно капитан. Рядом – худые матросы в парусиновых рубахах и штанах. Капитан громко раздает указания, матросы разбегаются, спеша их выполнить.

– Всё, что удалось выпросить у жадной капитанской морды, – Сава протягивает глиняную кружку, – это твое, пей!

Пара глотков, вода теплая, затхлая.

– Что здесь происходит, где мы? – возвращаю пустую кружку Саве.

Он улыбается, но смотрит внимательно. Затем опрокидывает кружку над раскрытым ртом, ловит пару капель.

Я было открыл рот, но осёкся. Во-первых, чего ждать от человека, целыми днями болтавшего с кактусом, а во-вторых, нет сомнений: всё вокруг – круто замешанная галлюцинация. Лариса Петровна порой развлекала нас похожими историями, у пациентов с белой горячкой бывало и похлеще.

Тем временем Сава замечает потерю моего интереса к беседе, на губах появляется лукавая улыбка:

– Я рад, что избавлен от объяснений.

– Эй, ты! – орет капитан, – скоро берег, готовься покинуть шхуну!

– И как нам прикажешь добираться? – Сава оглядывается.

– Подплывет к берегу, потом вплавь, – Виталик подходит к нам, – такой договор. В порту неспокойно, ищут иноземцев.

Я смотрю на Виталика с интересом, прежде застенчиво молчаливого, даже пугливого, а теперь деловито рассуждающего. У него оказался тихий и приятный голос.

– Пёс с ним! – хмыкает Сава, звонко хрустнув пальцами. – Вплавь так вплавь.

– Может, ты объяснишь, что здесь происходит? – спрашиваю Виталика.

Он подходит вплотную, внимательно смотрит на меня. У осмелевшего Виталика разбита бровь. Голубые глаза стали ярче, веснушки расплодились под солнцем. Круглые щеки слегка впали.

– М-да, – растягивает Виталик, – выбитые зубы да вырванный клок волос привлекательности тебе не прибавляют.

Я машинально провожу рукой по голове и ощущаю на темени большую залысину с огромной шишкой. Она тотчас отзывается острой болью.

– Ну ничего, до свадьбы заживет, – ободряюще улыбается Виталик, – обязательно расскажу, только давай выберемся на берег.

– Вынужден констатировать: наш друг сомневается в реальности происходящего, – Сава кладёт мне руку на обгоревшее плечо и по-дружески встряхивает. Я морщусь от боли.

В отличие от улыбающегося Савы Виталик смотрит озабоченно. Оборачивается к Семёну Львовичу за помощью. Тот идёт к нам. У него упругая походка, белые волосы туго стянуты на затылке, скрывая лысину. Взгляд ясный, без очков. Теперь он похож не на пережёванного мельницей Дон Кихота, а на рыцаря, готового атаковать самую мельницу.

– Как определить, что иллюзорно, а что нет, – обращается ко мне Семён Львович, он странным образом осведомлён о предмете обеспокоенности Виталика, – и иллюзия и воспринимаемая нами реальность – это проекция, созданная мозгом. Все есть плод его работы, всё есть иллюзия, им создаваемая. Нельзя быть уверенным, что воспринимаемое нами соответствует тому, что на самом деле окружает нас.

– Если не в силах отогнать иллюзию, расслабься и получай удовольствие, – улыбается Сава, цитируя Роберта Шекли.

– Да, Иван, поучаствуйте в ней осознанно вместе с нами!

– Да пожалуйста! – легко соглашаюсь я. Зачем спорить с иллюзией? – Только почему «вместе»? Вы часть моей галлюцинации, как все вокруг.

– Ну, – фыркает Сава, – нас-то ты помнишь!

– Да, помню. Но помню совсем другими. Скажем, не такими разумными.

– Вы же понимаете: объективной реальности не существует, – снисходительно улыбается Семён Львович, – любое состояние наблюдатель оценивает по-своему, в зависимости от того, с какого места он за этим состоянием наблюдает. Ни одна из этих оценок не будет неправильной. Раньше вы наблюдали нас со стороны, теперь – среди нас.

– Парадокс друга Вигнера! – паясничает Сава, поднимая палец. Семён Львович морщится.

– Кроме того, – продолжает свою мысль Семён Львович, – если представить, что природа наделила наше сознание таким набором физиологических способностей, который в принципе не может обеспечить восприятие реальности без искажений, то к мысленным экспериментам добавится ещё и физиологический аспект.

– Там, в палате номер пять, ты ведь не ставил под сомнение реальность, – после недолгой паузы подключается Виталик, – но могу поспорить: ты не помнишь, как туда попал. Так же, как и сюда. Не всё однозначно: где реальность – здесь, там или вообще нигде?

Мимо нас двое матросов катят по палубе огромную бочку.

– О! – вскрикивает Сава, указывая на бочку, – мне бы плавсредство раздобыть. Плаваю я так себе, да и не понятно, что в этих водах водится.

Сава уходит, Семён Львович слегка касается моей руки, чтобы привлечь внимание, ждет от меня хоть какой-то реакции, но я молчу. Голова вот-вот лопнет от обилия впечатлений, море, шхуна, свет, запахи, звуки.

– Ну и отлично! – Семён Львович хлопает в ладоши, расценив молчание за согласие. – Там либо галлюцинация кончится, либо уверуете в подлинность происходящего.

Тем временем шхуна подошла к берегу на расстояние крика.

– Дальше вдоль берега в сторону порта, а нам пора сходить. Здесь берег хороший, форменный пляж, – Виталик вытягивает шею, высматривая Саву, – будем спускаться здесь.

Сава, по-матросски, широко ступая, идет к нам, в руках небольшой бочонок:

– Ну вот, я готов.

Спускаемся по очереди по штормтрапу. Капитан, посмотрев в нашу сторону, отворачивается, делая вид, что не замечает нас. Первым идет Виталик, неуклюже плюхается животом. Пшеничные волосы разом намокают. За ним я аккуратно спускаюсь в воду. Вода не холодная, но очень соленая, обожжённую солнцем кожу болезненно щиплет. Слышу за собой всплеск, это Сава, ухватившись за бочонок, как за спасительный круг, прыгает в воду. Из-за соли вода плотная, утонуть в такой сложнее, чем не утонуть, но ему так спокойней. Последним, по-стариковски кряхтя, лезет в воду Семён Львович. Плыву брасом, чувствую, что плавать умею хорошо, мышцы помнят. Спокойно обгоняю Виталика, пытающегося плыть кролем, фонтан брызг.

Выбираюсь на сушу – мягкий песок, ощущение качки. Шхуна продолжает движение без нас, капитан, как и прежде, не смотрит в нашу сторону.

За узкой полоской пляжа протоптанная дорога, ведущая вдоль берега к городу. Вдоль неё редкие деревья, похожие на белую иву. За ней обширный пустырь с сухостоем, затем одноэтажные глиняные постройки вдоль узких улочек. На одной из них палатки и стеллажи с двух сторон, оживлённая торговля. По всей видимости, пригород.

Рядом со мной, в тени дерева сидят двое мальчишек. Черные как смоль кудрявые волосы, смуглая кожа, большие черные глаза. Они устроились на камнях и с интересом смотрят на меня. Одеты в жёлтые длинные рубахи, у каждого на поясе бурдюк. После соленой воды жажда невыносима.

– Ребята, дайте попить, – прошу я, дублируя жестами.

Мальчишки переглядываются, встают и подходят, отвязывая бурдюки.

– Здесь интересный обычай: никогда не отказывать в воде и еде, – говорит Виталик. Он уже выбрался на берег и пытается заново связать платком намокшую пшеницу.

– О-очень хороший обычай! – Сава помогает Семёну Львовичу выбраться из воды.

– Имейте в виду: вода и особенно еда здесь недешевые, – уточняет Виталик, – злоупотребляя безотказностью, легко навредишь дающему.

– Да-да, по одному глотку, не более, – Семён Львович первым прикладывается к бурдюку.

Моя очередь. Вода на удивление холодная и слегка газированная. Жмурюсь от удовольствия.

Мальчишки, получив бурдюки назад вместе с нашей благодарностью, молча стоят среди нас.

– Я думаю, нам туда, – Сава кивает в сторону города.

– Определено, – соглашается Виталик, – но идти открыто по дороге опасно. Нужно найти караульных Бахтии, показать им печать. Они доставят нас к ней самой.

– И где мы найдём этих караульных? – оглядываюсь по сторонам. – Возможно, на том рынке?

– Солдаты Бахтии патрулируют только в городе, – вмешивается один из мальчишек и протягивает мне руку, – я Си, а он Гел.

– Привет, Си. Привет Гел, – садится на корточки Виталик, – мы приехали к Бахтии, она ждет нас.

– Бахтия никогда никого не ждет, она всегда и везде, – Си улыбается, обнажив желтые зубы. Так улыбаются, объясняя очевидные вещи.

Виталик выуживает из-за пазухи внушительный медальон и, положив его на ладонь, показывает мальчишкам. Золото блестит на солнце.

– Наш путь к Бахтии – наше испытание, – говорит он, проводя пальцами по оттиску на медальоне в виде головы горгоны Медузы. – Печать Бахтии!

Мальчишки зачарованно смотрят, открыв рты.

– Тебя провести ко дворцу Бахтии? – тихо спрашивает Гел.

– Нет, – Виталик качает головой, – найдите караульных, покажите печать и приведите их к нам. А ещё нужно укромное место.

– Вы, наверное, важный человек! – Гел принимает сурово-деловой вид, старательно хмуря брови.

– Можно спрятаться в палатке башмачника, там сейчас никого нет, – Си осторожно берет двумя руками медальон, затаив дыхание.

– Отлично. Где она? – Виталик поднимается с корточек.

– Вон, у самого края, – Гел указывает на палатку с занавешенным старыми тряпками входом, в начале торгового ряда.

Мальчишки уходят в сторону города с важным заданием – невероятно гордые. Мы движемся к палатке по одному, чтобы не привлекать внимания.

Сомнения в реальности происходящего постепенно сменяются уверенностью. Фрагменты многих жизней мелькают передо мной – живые и нарисованные картинками. Некоторые я уже видел во сне, другие впервые. Сон с мечниками на чёрных скалах приносит новые ощущения, возможно, возвращает забытые. Непередаваемые, заставляющие схватиться за горло руками: голова, срезанная мечом, скачет по камням. Не знаю, был ли я на этих скалах, но название места знаю точно – Крисимс.

Маленький шарообразный бородач-торговец медной посудой удивлённо смотрит, как мы по очереди исчезаем в заброшенной палатке сапожника. Это вместительный деревянный каркас в форме куба. Внутри валяется разный хлам: старые колодки, стёртые каблуки и дырявые подошвы. Смесь запахов, но преобладает тухлятина, видимо, рядом продают рыбу. Тяжёлый липкий воздух, звуки уличного рынка.

Мы располагаемся на песчаном полу. Виталик усаживается по-турецки в центре, остальные ложатся вокруг.

– Так, что это за место? – обращаюсь к Виталику, – ты обещал рассказать.

– Что именно хочешь знать?

– Рассказывай всё и всем, – подключается Сава.

– Ну, хорошо, – со вздохом соглашается Виталик, – тогда с самого начала: планета Дзело, диаметр двенадцать тысяч земных километров. Протяжённость по экватору, стало быть…, – Виталик в уме умножает диаметр на число Пи, – составляет порядка тридцати семи с половиной тысяч километров.

– Немногим меньше нашей Земли, сопоставимо с Венерой, – вставляет Семён Львович, убирая пот со лба внешней стороной ладони.

– На севере и юге – два огромных океана. В центре – два крупных материка: северный холодный, южный теплее. Сутки в два раза длиннее земных, год равен нашему, – продолжает Виталик. – Несмотря на долгие ночи, спать здесь принято по-земному: не дольше обычного.

Сава замечает мое удивление и улыбается.

– Вы обязательно всё вспомните, – говорит Семён Львович, поворачиваясь ко мне, – считайте это путешествием, или, как мы их называем, «выходом». Не первый: их было несколько, каждый оставляет в нас свой след. В первую очередь, это полученные знания, умения. Виталий, например, освоил великое умение следопыта: на основании события просчитывает обратную последовательность колебаний его развития вплоть до «первого взмаха крыльев бабочки» и восстанавливает всё, что происходило до настоящего момента.

– А сколько было таких путешествий… выходов? – интересуюсь я.

– Четыре. Точно помню четыре, – Семён Львович набирает пригоршню песка и медленно высыпает его перед собой, вытянув руку на уровне глаз. Песок сверкает в лучах, пробивающихся сквозь парусину палатки. – Каждый имеет свою цель и длится, пока она достижима. Иногда многие годы.

– Самый долгий был на Крисимсе, – Сава морщится от пыли, поднятой манипуляциями с песком, – по нашим подсчётам, мы провели там более пятидесяти земных лет.

– Да, – кивает Семён Львович на моё удивление, – и главное: мы не постарели. Словно остановили автобус и получили дополнительную жизнь. Удивительно!

Да, аллегорию про автобус я уже слышал. Семён Львович часто использовал её в мудрствованиях о скоротечности бытия. «Принцип незнакомого маршрута», так он её называл: ты единственный пассажир автобуса, идущего по неизвестному маршруту к конечной остановке. Где и когда он остановится, никто не знает. Автобус держит одну скорость, не притормаживает, чтобы дать время похандрить или поностальгировать, едет и едет, и останавливается так внезапно, что порой ты не успеваешь допить утренний чай. Ещё он любил добавлять: «Зачем через меру тужить о вышедших раньше – на следующей тебе самому выходить, успей жить».

– Государство Атика. Это место, где мы находимся, – чуть раздраженно продолжает Виталик, недовольный тем, что его перебили, – одна из крупнейших цивилизаций Дзело, расположена на юго-востоке большего из двух материков, – Виталик ржавым сапожным гвоздиком на песке визуализирует рассказ.

– С севера государство защищено горной цепью из вулканических пород, известняка и гранита, она тянется далеко на запад за Атику. С востока и юга его защищает океан. Единственный выход находится на западе: там горы с севера и побережье с юга максимально сближаются, образуя проход расстоянием в шестьдесят земных километров, – на песке вырисовывается бутылочное горлышко.

– Вот здесь, одноименная столица Атики, – рядом с горлышком Виталик рисует круг, – своей мощью и площадью она ограждает остальную территорию от врагов. Есть ещё два крупных города, далее расположены только небольшие поселения.

Виталик рисует ещё несколько кружков, обозначая города и поселения.

– В предгорьях севера страны много серебра, железа, меди, крупные месторождения мрамора. Главное, конечно, золото: почти половина запасов планеты здесь. Как и на Земле, оно есть основной инструмент торговли и мерило богатства.

– Там же находятся истоки больших рек, – словно энциклопедия, продолжает Виталик, – в долинах центральной Атики раскинулись плодородные земли. На западе, за Атикой, в предгорьях обосновались многочисленные племена. Наиболее крупное – волхи, очень примечательные. Далее на запад – огромная пустыня, серьёзное препятствие для тех, кто хочет пробраться в Атику по суше. За ней – Свободный город: раньше мелкие государства, теперь сообщество торговцев, центр свободной торговли.

Рисунок Виталика упёрся в кучу старого тряпья.

– А тут винары – самое крупное и мощное государство на Дзело.

Солнечные лучи, пронизывающие спицами палатку сапожника, замерцали и пропали – кто-то стоит снаружи, перекрывает свет. Сава встает первым, в руках у него треснувшая деревянная колодка. Смешное оружие, но что-то подсказывает, что в руках Савы это серьезный аргумент.

– Четверо. Из них трое с оружием. Мечи в ножнах, – и без того большие ноздри Савы раздуваются ещё шире: он принюхивается.

Я тоже чую стоящих снаружи: торговца медью, которого я видел раньше при входе в палатку, и трёх других, затянутых в кожаные доспехи. В этих людях нет опасности. Интересные новые ощущения. Семён Львович улыбается, заметив, как я их слушаю. Он спокоен, не видит угрозы. Стоит посреди палатки прямо на рисунке Виталика, ноги широко расставлены, руки за спиной. Виталик бесшумно встаёт рядом со мной.

– Входите, господа!

Немного помешкав, откинув парусину, входят трое мужчин. Торговец снаружи пытается заглянуть внутрь, привстав на цыпочки. Вошедшие очень похожи друг на друга, возможно, близнецы. Одеты одинаково: тёмно-синие шаровары и свободные синие рубахи, поверх которых ремнями затянуты потёртые кожаные доспехи. На головах жёлтые тюрбаны, грязные от пота и пыли; из-под них торчат чёрные кудрявые волосы. На смуглых лицах – аккуратно выбритые чёрные бороды. На груди у каждого приколот небольшой значок из белого металла в форме открытой ладони, очень похожий на символ хамсы. Они напряжены, но, увидев, что мы без оружия, успокаиваются.

– Кто ты? Назовись! – один из вошедших старается говорить повелительно, но голос предательски дрожит. Вид у нас необычный, а высокий Семён Львович своей уверенностью и статью напоминает памятник Петру Великому, что возвышается в Коломенском парке.

– Представьтесь вы! – Семён Львович не намерен уступать инициативу.

Гости несколько обескуражены таким приёмом.

– Братья Абискив, – не давая им опомниться, громко говорит Виталик. – Хранители правопорядка и интересов господина Сирто, хозяина местных земель. Вот его знак, – Виталик кивает на хамсу на груди одного из них, – кроме того, жёлтые тюрбаны носят только его гвардейцы.