Повесть о Бонарте

Вдруг рука Лео дёрнулась назад, будто обожглась о невидимое пламя. Из складки одежды одного из дезертиров, развороченной ударом меча, выползла толстая, мохнатая гусеница, покрытая щетинками чёрного и ядовито-жёлтого цвета. Она извивалась, цепляясь волосками за шершавую ткань.

Лео застыл. Лицо, обычно бледное и непроницаемое как маска исказилось судорогой, будто под кожей зашевелились черви. Он резко вскочил, с силой, граничащей с яростью вытирая перчатку о плащ, словно пытаясь стереть с неё не грязь, а сам факт прикосновения.

– Что, брезгуешь? – фыркнул Шпичичек, – и в тоне прозвучала глупая попытка насмешки.

– Трупов не боишься, а букашку…

Он не договорил. Лео повернулся, и в глазах – осколках льда Шпичичек увидел не привычную холодную ярость, а нечто иное – первобытное и куда более страшное – животный, неконтролируемый ужас, смешанный с глубочайшим омерзением. Таким же взглядом Лео смотрел однажды на ящерицу, выползшую погреться на камень у дороги. Тогда он с диким рёвом набросился на неё с мечом, изрубив на кусочки. Потом ещё долго тяжело дыша рубил кусты вокруг, словно выискивая других ползающих тварей. Шпичичек так и не понял, была ли то временная погибель рассудка или какая-то особая закравшаяся в душу ненависть ко всему, что шевелится, извивается и ползает.

Бонарт сгрёб в кучу два меча, кольчугу и дырявый щит.

– Забирай вещи и рот закрой, – прошипел Лео, и его голос сорвался на хрип. – Ненавижу эту… грязь ползучую.

Шпичичек, побледнев, поспешно принялся снимать с мёртвых всё что могло представлять хоть какую ни будь ценность, стараясь не смотреть на расплющенную сапогом Лео мохнатую гусеницу.

Последующие дни для Лео прошли в странной ясной пустоте. Если после первых убийств в нём что-то сжималось и болело, то теперь – ничего. И это «ничего» пугало сильнее любой паники. Раньше был страх, гнев, даже отвращение. Его душа, и без того небогатая, выплатила последний долг Воглеру. И замолчала навсегда. Лео не просто выполнял приказ – он сделал выбор. Эта пустота требовала действий. Солдатская жизнь в Эббинге для Лео Бонарта кончилась. Он собрал вещи, явился к Воглеру за последней выплатой и документом об увольнении, и ушёл с заставы, не оглядываясь.

««– Совесть – роскошь», – сказал Воглер, вручая долю. – Её могут позволить себе баре в замках или святые в храмах. У нас с тобой иная профессия. Наша совесть – это острота клинка и вес кошелька. Всё остальное – балласт, что тянет на дно. Сбрасывай без сожаления». С котомкой за плечами и парой мечей под плащом Лео пешком, а потом на попутном плоскодонном судне добрался до Оксенфурта. Город, где всё имеет цену и где не задают вопросов. В грязном портовом районе он нашёл лавку перекупщика.

Клинок дезертира был отполирован им до слепящего блеска.

– Рукоять… пахнет, – сморщился продавец, отодвигая оружие. – Могилой. – Эльфийским призраком, – поправил Лео, глядя на него пустыми всевидящими глазами. – С руин под Бругге. Проклятие снял лично. Клинок теперь ищет нового хозяина. Он не улыбался. Смотрел. И продавец, попавший под этот ледяной, неумолимый взор, поспешно отсчитал 25 крон вместо обычных десяти. Заплатив не за сталь, а за молчаливую угрозу в ней заключённую.

Лео вышел на шумную улицу. Сжал монеты в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Это было приятнее, чем запах жареного мяса, приятнее, чем пьяный угар. Это была первая формула его нового мира: кровь плюс ложь равно капитал.

Дела, основанные на этом принципе, пошли в гору. Лео постепенно отошёл от грубой окровавленной работы, но не от её железных незыблемых основ. Его контора в грязном портовом районе Оксенфурта пахла не чернилами и пергаментом, а потом и дешёвым табаком. Он нанял не «подставных лиц» в камзолах, а двух бывших каторжников, чьи языки были отучены болтать, и трёх солдат-инвалидов, отброшенных войной и не имеющих пристанища. Их верность держалась не на деньгах, а на тёмном, безоговорочном понимании: Бонарт может дать немного, но может и отнять всё, в том числе и жизнь.

Лео сидел за дубовым столом, слишком массивным и мрачным для этой убогой конуры в портовом районе и вбивал цифры в гроссбух с той же сосредоточенной силой, с какой прежде вбивал клинок в горло. Но если от стали оставалась ясная чистота исполненного долга, то от этих колонок чисел, от этих размножающихся, как тараканы, долговых расписок веяло липкой, опутывающей паутиной. Торговые маршруты на картах казались ему теперь не путями к богатству, а хитросплетениями этой паутины, в которой он сам рискует запутаться. Мир, некогда чёткий и ясный – сталь, цель, результат – теперь был засран бумажками. Но он терпел. Ибо видел в этом единственный путь к иной силе – силе, признаваемой теми, кто правит из замков.

Столбики цифр путались перед глазами, и каждый завиток чернил, каждая расплывшаяся клякса вызывали тихую ярость – ярость хищника, посаженного в клетку.

В дверь, не постучав, вошел Казмир, его бывший каторжник, с лицом, напоминающим старый потрёпанный сапог. – Опять эти крысы с Таможенной улицы за своё дерутся. Третий воз с пенькой задержали. Говорят, пошлина поднялась. Лео не поднял глаз от бумаг. – Разберешься? – Казмир поставил на стол кружку мутного пойла от которого тянуло кислятиной. – Нет. – Лео отодвинул кружку. – Заплатим. – Заплатим? – Казмир недовольно хмыкнул и в этом звучало презрение к слабости. – Слыхал, ты вчера Яевина за долг в три кроны с лестницы спустил. А этим платишь? Лео медленно поднял на него глаза. Прозрачные, пустые, как два заиндевевших оконца в заброшенный дом. – Яевина спустил за то, что решил обмануть. Солгал в смете. А эти… они делают свою работу. Грязную, как и наша. Просто их грязь – в чернилах и печатях. Наша была в крови. Сейчас наша – в звоне монет. Такова цена входа в их игру. Плати.

Дверь захлопнулась. Лео снова уткнулся в гроссбух. Испытывая от этой бумажной волокиты тошнотворное чувство человека, погрязшего в трясине обязательств. Вершиной этой паутины, этим золотым мостом в иной мир, должен стать караван. В тот вечер к нему явился человек в плаще с вышитым гербом барона Вейгарда. – Решение по вашему предложению, герр Бонарт, – гость брезгливо, не скрывая этого окинул взглядом убогую конторку. – Барон согласен быть вашим покровителем. Его доля – пятьдесят процентов. И он предоставляет охрану. Лео смотрел на него, сжимая кулаки под столом до боли. Пятьдесят процентов. Открытый, наглый грабёж. Но… – Охрана его людей – это гарантия? – спросил Лео невозмутимо, и голос был гладок, как поверхность пруда перед грозой. – Естественно, – ответил посланец, и в тоне прозвучала скрытая угроза. – Вы же не хотите повторения инцидента с… кхм… как с предыдущим вашим предприятием.

Угроза повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как запах трупного яда. Лео видел в этом взгляде то же самое, что когда-то видел в глазах Воглера, но приправленное аристократическим высокомерием: «Ты – инструмент. Полезный, но всего лишь инструмент. Не забывай своего места». – Я не хочу повторения, – тихо, почти шёпотом согласился Лео.

И когда последний росчерк пера, лёг на бумагу, а посланец барона удалился, Лео поднялся из-за стола вышел из своей конуры этой пародии на могущество и ступил на ночную набережную порта. Опёршись о трухлявые, податливые перила, кои были подобны ребрам издыхающего чудовища, он уставился на воду. Вода эта не была ни синей, ни зелёной; она была чёрной, маслянисто-чёрной, мертвенно-неподвижной, отражающей не звёзды, а лишь тусклые огни притонов. И от неё, от этой чёрной жижи, поднимался запах. Запах, в коем смешались воедино вонь тухлой рыбы, смрад нечистот и острый, металлический дух монет. Это был аромат власти в её самом нагом, отвратительном виде. Запах той самой силы, к которой Лео так жадно протягивал руки. И там, во тьме, за горизонтом, куда уходили эти чёрные воды, находился его караван. Лео не просто вложил в него деньги – эти золотые монеты, накопленные кровью и ложью. Нет, он вложил в него нечто неизмеримо более ценное: последние остатки гордыни, тупую и упрямую надежду изгоя, свою отчаянную попытку играть по их правилам. Ткани из Ковира, пряности с далёких южных островов – для мира это был груз. Для Лео Бонарта это был символ, тяжёлый и хрупкий, как яйцо дракона. Внутри него спала надежда на иную жизнь. Жизнь, в которой слово «Бонарт» будет значить не «клинок наёмника», а «подпись на договоре». Где сила будет заключаться не в мышцах, разящих мечом, а в буквах, отлитых в печати. Он стоял и ждал. Ждал, как ждут приговора, ждал, вглядываясь в вонючий мрак, где должна была родиться его новая судьба или же навеки кануть последняя иллюзия.

Всё рухнуло в один день. Не с грохотом битвы, не с криками нападения, а с тихим шёпотом, с отведёнными в сторону глазами гонца. Караван не доехал. Лео потерял не только все деньги – веру в систему. Это была ставка на другой путь: не рубить, а торговать. Охрана барона «не справилась» с внезапным нападением разбойников где-то в глухих ущельях. Бонарт стоял на том же месте у зловонной воды, когда принесли весть, Лео не ругался. Не кричал. Не ломал мебель. Он повернулся и пошёл прочь, шаг был твёрд, а лицо – каменной маской. Возле лавки торговца коврами он столкнулся с Казмиром. Тот был пьян в стельку, видимо, уже «отмечая» провал каравана по-своему. Лео, не говоря ни слова, двинулся навстречу и коротким, жёстким ударом в висок сбил с ног бывшего каторжника. И бил ногами, молча, методично, вымещая не на нём, а на всей вселенной ту холодную, бессильную ярость, что клокотала у него внутри. Потом, остыв, вытащил монету и бросил на окровавленное лицо: «На выпивку. Ты свободен».

Лео шёл по береговой улице, и взгляд, заточенный годами на убийство, теперь сплющивал мир до простейших геометрических фигур. Дома наклонялись, нависали над ним не фасадами, а системами углов, за которыми мог прятаться лучник. Запах жареного мяса из таверны растягивался в воздухе не аппетитным шлейфом, а липкой, жирной помехой, способной перебить иные, более важные запахи – запах стали, пота, страха. Голоса прохожих не доносились до него как речь, а падали в уши обломками, бессвязными фразами, будто кто-то ронял на пол осколки фарфора. Он видел взмах руки торговца за тридцать шагов, рассчитывая траекторию полёта стрелы, но не видел улыбки на его лице. Красота и уродство, радость и горе – всё это умерло, отпало, как шелуха. Осталась лишь эффективность и угроза. Мир стал гигантским полем боя, где каждый предмет был либо оружием, либо укрытием, а каждый человек – либо целью, либо помехой.

Неделю Бонарт провёл в ступоре, механически пересчитывая оставшиеся жалкие монеты. Доверие, эта эфемерная валюта сильных мира сего, оказалась дороже самой лучшей стали и столь же бесполезна в его руках. Впервые за долгое время он ощутил ту самую леденящую беспомощность, что знал в детстве, когда пьяный отец издевался над ним. И именно это чувство, это унизительное признание собственного поражения на их поле привело его в тупой, животной злобе в таверну «Пьяный тролль» в тот вечер.

Он сидел в углу, и сознание, отточенное как бритва, выхватывало из гула голосов лишь то, что могло быть полезно или опасно. За соседним столом, распивая белое Туссентское вино, два купца в дорогих, но безвкусных камзолах похвалялись доходами.

– …и всё благодаря покровительству барона Вейгарда! – самодовольно бубнил один, и жирный подбородок его трясся. – Без связей, без имени в этом мире – ты ничто! Ничто! Их сытый, самодовольный, глупый смех резал слух Лео острее пилы.

И в этот миг его взгляд, блуждавший в поисках хоть какой-то точки опоры, упал на жёлтый, засаленный листок, прибитый к стойке гвоздём. Объявление. Контракт. Сто крон за голову. Барон Касадей из Гесо. Никаких условий, кроме факта смерти.

Лео медленно встал. Стул скрипнул под ним, как крик души. Он подошёл к столику купцов. Те умолкли, увидев его лицо – не злое, не пьяное, но пустое и страшное в этой пустоте. – Ваш барон Вейгард… – голос Бонарта прозвучал ровно, низко, как ложится отточенный клинок на бархатную подушку. – Он сейчас в своём замке? – А… а тебе зачем? – поперхнулся один из них, отодвигаясь. – Хочу сделать ему деловое предложение, – сказал Лео и повернулся и выйти, оставив их в немом, внезапно охваченном холодом недоумении.

Он шёл по ночной улице, и в голове складывалась новая, безупречная, гениальная в своей простоте формула. Больше никаких посредников. Никаких караванов, договоров, покровителей. Только он. Только его меч. И цена, назначенная за голову. Он наконец-то отыскал товар, который не гниёт на складах, не ломается в пути, не зависит от милости баронов и всегда, во все времена, в любой точке этого проклятого Континента будет в цене. Смерть. Его ремесло. Его искусство. Его единственная истинная религия.