«Дом, который построил Генрих»

Часть первая. Перед грозой (1939–1941)

Глава 1. Фабрика и небо

Нина Соколова проснулась в шесть, как всегда. За стеной кашляла мать — сухо, отрывисто, как собака лает вдали. Нина лежала и слушала. Кашель был старый— довоенный, просто тогда на него не обращали внимания. Были дела поважнее.

Комната — тринадцать метров, окно во двор, печка. На печке — чайник. На столе — хлеб, накрытый полотенцем. Хлеб был вчерашний, серый, с крошками жмыха. Нина отломила кусок, намазала маргарином, пожевала. Маргарин горчил. Она не замечала — привыкла.

— Мам, я на фабрику.

— Мм, — ответила мать из-за стены.

Нина оделась — ситцевое платье, вязаная кофта, ботинки с подковками на каблуках. Вышла в коридор коммуналки. Тётя Поля — соседка, вдова фронтовика — варила на кухне борщ. Борщ в семь утра — тётя Поля всегда варила борщ в семь утра, даже в праздник, даже в горе.

— Нин, — сказала тётя Поля, — слышала? Сталин с немцами договорился. Пакт.

— Какой пакт?

— Пакт о ненападении. Вчера по радио говорили. Молотов подписал. Теперь, значит, войны не будет.

Нина не ответила. Она не верила в пакты. Она верила в хлеб, в нитки, в швейную машинку — в то, что можно потрогать. Пакты были словами, а слова ветер.

— Дай Бог, — сказала она.

— Дай Бог, — повторила тётя Поля и перекрестилась.

Нина вышла на Пятницкую. Утро было тёплое — август, Москва дышала пылью и бензином. По улице шёл трамвай — дзынь-дзынь, по рельсам. На остановке — очередь, все с бумажными сумками. Нина не стала ждать, пошла пешком — до фабрики «Большевичка» на Кирюцкой было двадцать минут.

Шла и думала о брате. Алексей — Лёшка — служил в армии, в Белоруссии, под Минском. Писал редко, коротко: «Здоров. Служу. Скучаю». Нина скучала тоже, но не писала — не умела. Письма получались сухими, как хлеб. Она лучше пришлёт посылку — сухари, мыло, носки. Лёшка носки носил быстро — большой, сорок пятый, дырки на пятках.

Глава 2. Генрих и Аннелизе

Дрезден, сентябрь 1939 года.

Генрих Мюллер сидел у постели жены и держал её за руку. Рука была горячая, сухая — лихорадка. Врач сказал: «Воспаление лёгких. Двустороннее. Пенициллин — нет. Ждать». Ждать чего — врач не сказал. Генрих понял: ждать конца.

— Генрих, — сказала Аннелизе. Голос был тонкий, как нитка, которая рвётся.

— Да.

— Не воюй.

— Что?

— Не воюй. Ты слышишь? Не воюй. Если будет война — не езжай. Останься.

Генрих молчал. Война уже была — Польша пала за восемнадцать дней, Франция — за шесть недель. Рейхсвер стал вермахтом, армия — непобедимой. Генрих — обер-лейтенант 6-й армии, штаб в Дрездене. Приказа пока не было. Но Генрих был солдатом и знал: приказ будет.

— Аннелизе, я не могу не воевать. Я солдат.

— Ты человек.

— Это одно и то же.

Аннелизе закрыла глаза. Слёз не было — лихорадка высушила. Она сжала его руку — слабо, как ребёнок сжимает палец взрослого.

— Обещай мне.

— Не могу.

— Обещай.

— Не могу, Аннелизе.

Она отвернулась к стене. Генрих сидел, держал руку, слушал дыхание — частое, прерывистое, как шаги бегущего, который устал, но не может остановиться.

Аннелизе умерла третьего апреля 1939 года. Война началась первого сентября. Между смертью и войной — пять месяцев. Генрих не поехал на польскую кампанию — взял отпуск «по семейным обстоятельствам». На французскую — поехал. Не потому что хотел. Потому что нельзя было сидеть в комнате, где пахло карболкой и пустотой.

Перед отъездом он стоял у зеркала — серая форма, фуражка, Железный крест на груди. Мать смотрела из дверей.

— Ты не ел, — сказала мать.

— Не хочу.

— Поешь.

— Мам, я не ребёнок.

— Ты мой ребёнок, — сказала мать и закрыла дверь.

Генрих посмотрел на фотографию Аннелизе — на комоде, в рамке. Светлые волосы, серые глаза, улыбка. Снимок был летний, в саду, в тени яблони. Аннелизе держала чашку — кофе, она любила кофе по утрам. Генрих взял фотографию, положил в нагрудный карман — рядом с сердцем, рядом с приказом, рядом со всем, что было важно.

Глава 3. Приказ №0428

Москва, ноябрь 1941 года.

Нина узнала о приказе не из газет — из разговоров. На фабрике шептались: «Сжигают деревни. Свои. Приказ Сталина».

— Что за чушь? — Нина обернулась к Зине — подружке, соседке по цеху.

— Не чушь. Приказ №0428. Семнадцатого ноября. Сжигать дотла все населённые пункты в тылу немецких войск. Чтобы немцам негде было ночевать.

— Свои деревни? Своим людям?

— А людям куда деваться?

Нина не ответила. Она представила: деревня, избы, печки, куры, дети — и всё это горит. Не от немцев — от своих. Чтобы немцу было холодно. А русскому — куда?

— Зин, это правда?

— Правда. Комиссар Панфиловской дивизии отчитался: пятьдесят деревень сожгли под Москвой за десять дней. Пятьдесят.

Нина отвернулась к швейной машинке. Нитка дрожала — не от мотора, от рук. Она думала о Лёшке. Лёшка был где-то под Москвой — на передовой, может быть, в одной из тех деревень. Может быть, он жёг их. Может быть, в тех деревнях жили люди, которые пекли ему хлеб. Может быть, бабушка тех детей давала ему молоко. А теперь — приказ.

Приказ был как погода: не обсуждают, не критикуют. Выполняют.

Глава 4. Брат

Лёшка написал в декабре. Письмо пришло не треугольником — обычным конвертом, с маркой, с печатью. Странно — фронтовые письма шли треугольниками, без марок. Нина вскрыла и прочитала:

«Нина. Я жив. Был под Волоколамском. Там сгорели деревни. Не спрашивай кто. Мы отступали, и было приказано жечь. Я не могу об этом писать. Но я должен кому-то сказать. Мы жгли деревни, и люди смотрели. Женщины, старики. Они стояли и смотрели, как горит их дом. Молча. Никто не кричал. Это было страшнее крика. Я не сплю после этого. Нина, я не сплю. Лёшка».

Нина сложила письмо, убрала в карман. В цеху гудели машинки. За окном — серое небо, декабрь, минус тридцать. Где-то там, в подмосковных лесах, Лёшка не спал.

Она ответила через неделю:

«Лёшка. Я знаю про приказ. Зина рассказала. Не казни себя. Ты солдат. Солдат не выбирает приказы. Я тебя люблю. Нина».

Ответа не было. Два месяца. Три. В марте пришла похоронка: «Соколов Алексей Петрович, 1918 года рождения, погиб под Ржевом 2 марта 1942 года». Нина стояла в кухне коммуналки, держала треугольный листок и молчала. Мать сидела на стуле и тоже молчала. Тётя Поля принесла борщ — поставила на стол и вышла, закрыв дверь. Борщ остыл. Нина не ела. Мать не ела. Похоронка лежала на столе, рядом с борщом, и это было — вся война: бумага и еда, смерть и жизнь, рядом, на одном столе.

Часть вторая. Разведка (1942–1943)

Глава 5. Курсы

В сорок втором Нина записалась на курсы медсестёр. Но не только.

Курсы были при заводском клубе на Большой Калужской. Преподаватель — военврач второго ранга Григорьев, пожилой, усатый, с усталыми глазами. Учил перевязывать, накладывать шину, останавливать кровь. Нина училась быстро — руки у неё были привычные к работе, швейные, тонкие.

После третьего занятия Григорьев задержал её.

— Соколова, останьтесь.

Нина осталась. Класс пустой, стулья на столах, пахло пылью и карболкой.

— У вас брат был на фронте?

— Был. Погиб.

— Под Ржевом?

— Да.

Григорьев помолчал. Потом:

— Я не просто медик. Я — другое. Мне нужны люди.

— Какие люди?

— Смелые. Тихие. Которые умеют молчать.

Нина смотрела на него. Григорьев был — не военврач. Военврачи не задают таких вопросов.

— Вы из разведки?

— Я из того, о чём не говорят вслух. Нам нужны связные. Люди, которые будут передавать информацию — не шпионить, не взрывать. Передавать. Из Москвы — через определённые каналы — к людям, которые работают в тылу врага.

— Зачем мне?

— Затем, что вы не боитесь. Я смотрю на вас три занятия. Вы не паникуете, не плачете, не жалуетесь. У вас погиб брат. Вы молчите. Это — редкость.

— Я боюсь.

— Нет. Вы не боитесь. Вы тоскуете. Это разное. Тоска — от потери. Страх — от ожидания. Вы потеряли — но не ждёте. Вы живёте в настоящем. Это — то, что нужно.

Нина молчала. За окном — вечерняя Москва, затемнённая, с щелями света в ставнях. Где-то выла сирена — привычно, как трамвайный звон.

— А если поймают?

— Поймают — расстрел. Вы знаете это?

— Знаю.

— И?

— Я согласна.

Григорьев кивнул. Достал из кармана гимнастёрки папиросу, закурил. Дым был густой, синий, как небо в мае.

— Завтра, в семь вечера, у памятника Пушкину. Подойдёт человек. Скажет: «Лёша просил передать». Вы ответите: «Что передать?» Он даст пакет. Вы принесёте его мне. На следующий день — туда же, в то же время. Всё.

— А если не придёт?

— Значит, его поймали. Тогда вы забудете всё, что знали. Имена, адреса, слова. Забудете и будете шить платья. Это — правило. Если рвётся одно звено — вся цепь исчезает.

Глава 6. Пушкинская площадь

Человек пришёл во-время — ровно в семь. Высокий, в гражданском пальто, с шарфом, лицо незапоминающееся, как стена без обоев.

— Лёша просил передать.

— Что передать?

Он сунул ей в руку свёрток — маленький, размером со спичечный коробок, обёрнутый в газету. Повернулся и ушёл. Нина стояла у памятника, держала свёрток и смотрела на Пушкина. Бронзовый поэт смотрел вдаль, не на неё — на Тверской бульвар, на деревья, на небо. «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Нина подумала: памятник — нерукотворный, а война — рукотворная. И все виноваты.

Свёрток она принесла Григорьеву. Он развернул — внутри бумага, мелкий почерк, цифры и слова на немецком.

— Что там? — спросила Нина.

— Не вашего уровня, — ответил Григорьев. — Передаточное число. Координаты. Сведения о дислокации. Это из Смоленска — от группы «Вперёд».

— От партизан?

— От разведчиков. Партизаны — это одно. Разведчики — другое. Партизаны воюют. Разведчики — знают. Знать важнее, чем воевать.

Нина стала связной. Раз в неделю — иногда чаще — встречала людей на Пушкинской, у Метрополя, на Курском вокзале. Брала свёртки, передавала Григорьеву. Не знала, что внутри. Не знала, от кого. Не знала, кому. Цепь: звено — звено — звено. Она была одно звено, и не видела остальных.

Однажды — в ноябре сорок второго — пришёл другой человек. Не тот, не высокий. Женщина. Молодая, в платке, с сумкой авоськой. Нина ждала у памятника. Женщина подошла и не сказала пароль. Просто посмотрела — и Нина поняла: это своё. Глаза были как у Лёшки — когда он писал про горящие деревни. Глаза человека, который видел и не может забыть.

— Вы — Соколова?

— Да.

— Меня зовут Марина. Я из-под Смоленска. Из деревни Селяне.

— Селяне? Это…

— Сожжённая. Девятнадцатого октября сорок первого. Каратели. Эсэсовцы. Четырнадцать деревень в тот день. Пятьсот восемнадцать человек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.