Без Границ

26 сентября 2013 (четверг)

Почти месяц прошел с момента заключения сделки Виктории и Люцифера. Сентябрь подкрадывался к концу. Холодало. Хотя трясогузки и скворцы все еще топтали лапками безжалостные мостовые и привокзальные площади в поисках еды. Они ждали какой-нибудь крошки от человека, ведь мошки уже не летали. И, к счастью, люди не все жадные и не все спешат. Пухлых птиц и их оперившихся птенцов, готовящихся к долгим перелетам, все-таки подкармливали.

Листва потихоньку желтела и падала. В тихом, безмолвном парке было слышно, как, едва шурша, листочки отрывались от макушек сонных деревьев и неспешно падали вниз, кружась в легком завихренном танце. Их удивительный окрас поражал воображение. Столько цветов и оттенков на деревьях, на листьях, на траве… Существует ли вообще столько названий для цветов в осенней палитре?

Конечно же, дожди. Мягкие, монотонные, но не проливные. Вода с неба шепчет себе да шепчет о чем-то. Никто не слушает. Весь мир в плеере, шея обмотана проводами, опустошающими страдающий гипоксией мозг искусственными и небывалыми звуками. А дождь все шепчет и шепчет, и земля благоухает перед крепким сном.

Почти месяц Виктория ходила на работу, которую она получила с помощью Харона. Ей нравилась эта работа, а Ольга Владимировна продолжала бубнить, что ее дочь должна была быть врачом, а не художником с улиц. Ссоры, скандалы. Мать и дочь все больше и больше не понимали друг друга. Ольга Владимировна никак не хотела принять тот факт, что дочь уже выросла. Всё. Ее уже можно отпустить в свободное плавание, в жизнь, изредка давая совет по ее просьбе, а не навязывая свое мнение и видение.

Почти целый месяц девушка после работы встречалась со своим мистическим другом. Она все больше и больше погружалась в небывалую любовь к нему. Ей хотелось смотреть и смотреть на него. Хотелось, чтобы его голос звучал вечно в ее голове и ушах. Виктория была преисполнена своими желаниями по отношению к демону. Она всегда трогала его руки, рассматривала красивые, длинные пальцы, аккуратные ногти, нежную кожу. Эти руки не знали, что такое быт, – ни на словах, ни из словаря.

Иногда, оставаясь у демона на ночь, Виктория любила рассматривать его сказочный торс. Ей нравилось смотреть, как ее пальцы совершают неловкие движения, с трудом застегивая пуговицы на его рубашках, и как быстро они их расстегивают. Как иногда они просто разрывают ткань, когда не получается расстегнуть какую-нибудь пуговицу.

Его смех был редким явлением. Харон практически всегда был либо хмур, либо насторожен. Ведь он учился жить среди людей. Не до веселья. Да и вообще, заметив, что Москва не очень улыбчива, особенно по утрам, Харон вовсе перестал улыбаться на улицах, воспринимая это как некультурный знак и признак идиотизма. Виктория пыталась объяснить, что в России отношение к смеху довольно своеобразное. Российский народ не привык просто так улыбаться: дурной тон, признак придурковатости. Но это вовсе не значило, что в Москве на смех наложено табу. Просто надо найти не только достойную причину для смеха и улыбки, но еще и донести до окружающих, что ты вполне здоров, что вот она, твоя причина для смеха. Харону было тяжело это понять. Ему было проще расстаться с улыбкой вовсе, чем подстраиваться под изменчивое настроение социума.

Виктория любила гулять с Хароном. Порой демон с таким восторгом и удивлением рассматривал то или иное исторически значимое сооружение, поражаясь человеческому умению: оказывается, люди умеют не только все портить, но еще и строить. Вика часто спорила с Хароном на эту тему. Современные постройки ее не очаровывали, напротив, раздражали. Непонятное стремление к фаллическим формам и структурам просто обескураживало ее. Куда могли деться достойные архитекторы с потрясающим воображением и умением реализовать это все в жизнь? Что за однообразные небоскребы, натыканные по всему миру? Да бог с ним, с миром, зачем Москву пытаются заполнить худощавыми, безвкусными и невзрачными зданиями?

Конечно, для Харона красивы были и современные здания, и архитектура прошлых веков. Ему проще, ведь у него не было возможности так тщательно рассмотреть ни то, ни другое до появления Виктории.

По вечерам они вдвоем обошли почти всю столицу пешком, беседуя обо всем, что приходит на ум. Демон откровенно признавался, что ему чертовски нравится Москва: ее дома и их архитектура, структура и движение, хмурые люди, которые, несмотря на свою хмурость, готовы откликнуться и улыбнуться в любой момент. Наверное, больше всего ему нравилось движение. В Москве оно везде: на дорогах, под землей, в небе, в домах и подвалах, на крышах и рельсах. В этом городе ничего не стоит на месте, ничто не стабильно. Безумная, российская хаотичность завораживала представителя тартара.

Никакие доводы Виктории о том, что в постоянной суматохе жить крайне сложно, что она высасывает из тебя твою энергию… жизнь, в конце концов, не действовали. Москва поглощает в себя все. Она скорее как черная дыра: затягивает и затягивает. Мало кто замечает, что находится в самом центре низменной городской пучины. Наверное, поэтому никто не хочет бежать оттуда. Большую часть своего населения Москва заставляет существовать, а не жить. Своей красотой и массивностью ей удается держать в себе столько миллионов людей. Может, она и устала от нас, но по привычке продолжает поглощать и засасывать окружающую материю.

Виктория рассказывала о чудесах подземной жизни в столице, об истинной архитектуре, которая скрыта под землей, под толщей почвы.

Демон же облазил каждую станцию в подземелье, пробыв на каждой из них довольно долгое время, разглядывая великие мозаики, статуи, узоры, плиты, фрески… Сказать, что он был поражен, – ничего не сказать. Он не ожидал от людей такого. Не ожидал, что у них есть понятие красоты и что они, в принципе, могут дать жизнь самой красоте.

Естественно, Харон не мог не заметить московских девушек. Ему уже случалось бывать среди людей, но то были совсем не большие сроки и, как правило, Европа с ее чопорными дамами. У него были однодневные отношения, и ни одна из женщин даже не пыталась просто погулять с Хароном. Никто не предоставил ему возможности насмотреться на не менее красивый средневековый Лондон, вычурный Париж и закладывающийся фундамент всем известной Эйфелевой башни. Он ничего не видел, кроме озабоченных своими желаниями почтенных дам, которые втайне от мужей предавались плотским утехам не только с людьми, но и с инкубами. Но раньше Харон не видел в этом ничего плохого. Демон был создан для удовлетворения прекрасного пола, на что ему было жаловаться?

Харон читал женские разумы, неподвластные никому желания, словно неоновые вывески на дорогах. И ему нравились их разумы. Не всегда женщины думали о сексе: у них была куча дел и переживаний, которыми была заполнена голова. Они старались обо всем помнить, думать. Они спешили.

Каждый раз Виктория безумно ревновала, замечая, как Харон смотрит на ту или иную девушку. Он мог обворожительно улыбнуться какой-нибудь даме, чем смущал и злил Вику. Девушка ничего ему не говорила. Она лишь тихо переваривала свое недовольство. А что она могла предъявить ему? Она даже не догадывалась, знает ли Харон что-нибудь о ревности и с чем едят это блюдо.

Демон, в свою очередь, понимал, что примерно значит ревность, но не очень понимал, что он такого делает, из-за чего Виктория злится. Стоило ему бросить один лишь добрый взгляд на другую, как зубы его девушки тут же начинали скрипеть от злости.

Виктория почти привыкла к своим видениям и призракам. Духов она видела ежедневно. Рядом с коллегами по работе она постоянно видела одни и те же сопровождающие их души. Практически рядом с каждым человеком стоял усопший. Какую роль он выполнял, Вика не понимала. К счастью, духи не разговаривали с ней. Иногда они беспардонно погружали ее в свои воспоминания, показывали свою прошлую жизнь. Чаще всего это было то, как они умирали. Реже – что-то хорошее или какие-то счастливые моменты.

Виктория изменила отношение к смерти. Отныне она была уверена, что смерти бояться не надо. После нее все-таки есть жизнь. Да, может, она не такая веселая и счастливая, как раньше, но она есть. Есть душа, которая продолжает жить, и она помнит, как все было. Стоит ей скинуть телесную оболочку, как к ней возвращаются воспоминания, о которых человек мечтал, но, пока жил, так и не получил. Духи очень часто показывали воспоминания из детства, вытирая слезы от невозможности побывать снова там, обнять еще молодую маму, от которой тогда отбрыкивались и ногами, и руками. Душа помнит все.

Виктория все еще не понимала, что все это значит, но относилась довольно спокойно. «Ну идет человек, ну следует за ним душа, никто ее не видит, кроме меня, – и что в этом такого?» – вот примерно так думала девушка, заверяя сама себя в собственной нормальности. Вика заставляла себя поверить в то, что все происходящее с ней – нормально.

Иногда девушка замечала одиноких духов. Они ни за кем не следовали, существовали сами по себе. Медленно ходили по улицам, просачивались сквозь стены, словно шли по своим делам, как будто им было куда идти. Кто-то из них улыбался, но улыбка была все равно печальная и сковывающая. Встретив такую улыбку, никогда не поймешь, от хорошего ли человек улыбается. А может, он вообще не улыбается, а у него проблемы с тройничным нервом… Невозможно поверить в такую улыбку… в ней нет жизни. Она притворная. А когда идет сама душа с такой улыбкой, становится вовсе жутко: души ведь не умеют притворяться. Тогда что могло заставить ее так улыбаться? Поначалу Виктории было жутко, когда она встречала призраков, но когда они улыбались, идя навстречу, ей становилось еще хуже.

Порой девушку одолевала жалость к ним. Как-то, бредя по улицам старой Москвы, Виктория увидела девчонку, куда-то спешащую, а сзади – дух матери, который пытается заплести ей развивающиеся на ветру косы. Вот он мчится за девушкой и что-то кричит безмолвным ртом, явно пытаясь остановить беспощадное время. От таких картин действительно становилось жутко.

Виктория не раз видела влюбленных, разлученных самой смертью. Живые проливали горькие слезы, вороша память, вытаскивая боль на поверхность. А любимый рядом! Он всегда рядом, трогает руки, гладит по голове, улыбается. Но его уже никто не видит и не чувствует. И снова боль. А еще хуже, когда влюбленная душа плелась за своим возлюбленным, а он уже нежно гладил руки идущего рядом с ним живого человека, заставляя себя любить снова. А дух страдает: он слишком хорошо помнит, как все было, и лучше всех знает, как могло бы быть, и вовсе не понимает, как случилось то, что случилось. Почему никто не чувствует его прикосновений? Почему никто не отвечает на его поцелуи? А он так надрывается, крича в уши живому слова угасающей любви.

У Виктории разрывалось сердце от этих видений. Что ж за жестокая субстанция, может, материя, правит на самом деле миром, если некоторые люди обречены на страдания даже после смерти? Страдания, вызванные тоской и непониманием. Ведь некоторые призраки просто не понимают, что они – призраки, что они мертвы. Они всячески пытаются привлечь к себе внимание нужного им человека. Но никто, никто их не замечает. А если и замечают, такие как Виктория, то стараются пройти мимо, с опущенным взглядом. А кому понравится клеймо сумасшедшего? Держи все свои видения при себе.

Тоска изничтожала всех тех, кто, наконец, понимал, что их разлучили. Навсегда. Эта тоска совсем не похожа на ту, которую испытывают люди по отношению к живым. Она намного сильнее, болезненнее, и бедны те души, что пленены этой насильственной тоской.

Виктория часто спрашивала себя: почему? Почему она это видит? Почему она должна смотреть на эти страдания и быть абсолютно неспособной помочь никому? От собственной неспособности становилось еще хуже. Приходится закрывать глаза или опускать голову, говорить себе, что ничего не видишь, не слышишь и, в принципе, на все наплевать. Надо сделать то же самое, что делают остальные миллиарды людей, – просто пройти мимо. Оставить агонию в центре многочисленной толпы незамеченной. Виктория никому не говорила о духах и призраках. Даже Харону. Никто не должен был знать, что она сумасшедшая.

Прошел почти месяц с момента заключения сделки. Если бы не призраки, то счастью девушки не было бы предела.

Харон учился быть человеком, учился жить как человек, пытался понять, что такое чувствовать и что именно он должен чувствовать.

Вопрос с ревностью оставался открытым: Виктория молчала, демон культурно выжидал. Пока Вика была на работе, Харон шел изучать людей. Он следовал за ними везде, слушая каждый вздох и каждое слово, кому-либо сказанное.

Он незаметно преследовал пары и все больше и больше дивился неоднородному разнообразию чувств, которые люди испытывали друг к другу. Они умели любить, и то была важная информация для Харона. Его разум пытался понять, как люди любят. И одну вещь он для себя точно определил: не существует такой пары, чьи чувства были бы на одинаковом уровне. Кто-то любит слишком сильно, так сильно, что голова бредит лишь этим человеком, перед глазами постоянно стоит лишь его образ. Образ неизменный и недвижимый. Просто стоит, чтобы был маленький шанс, тощая надежда посмотреть на него в собственном подсознании. Как сильно колотится сердце! Нет. Оно трепещет и заполняется жизнью, когда любимый человек появляется рядом. Воздух начинает блуждать по организму, сбивая дыхание. Зрачки. Безумные, черные зрачки. Огромные. Они впиваются в лицо, словно оголодавшие пиявки. Они присасываются, вытягивая образ для памяти. Адреналин впрыснут в кровь, дрожь по телу. Чувство страха? Но нет. Это она – любовь. Нежные прикосновения, едва ощутимые, но проникающие прямо в душу, ласкающие ее, жаждущие трогать именно ее. И возлюбленный позволяет дотронуться до его души.

Все то же самое Харон чувствовал от Виктории. Спустя почти месяц пребывания среди людей он, наконец, понял, почему Виктория совершила такой безумный поступок, зачем искала встречи с Люцифером, почему и ради чего, а точнее, ради кого отдала свою душу. Она любила Харона. Ему это льстило. Еще как льстило. В его жизни это было впервые. Обычным делом было то, что после ночи с ним женщины хотели еще. Но то была похоть, не любовь. А Виктория… Почти каждую ночь, скандаля с матерью, она оставалась у Харона. Каждую ночь его пальцы едва прикасались к ее коже, гладили ее тело, играли с волосами, расстегивали застежки и пуговицы… Его губы целовали ее руки и тело. Но ничего серьезного между ними не было.

Виктория засыпала в его объятиях, изнемогая от любви и страсти, но ничего не было. Харон уже и не думал, что когда-то что-то будет, но ему чертовски нравилось, что его любили просто так. И в то же время ему становилось очень страшно от одной только мысли, что может случиться с рассудком бедной девчонки, когда они все-таки воспользуются кроватью не только как местом, где можно поспать.

Иногда он задумывался, как сильно может изменить любовь девушки его истинное обличие. Харон встречал на улицах и других влюбленных. Пары, где он и она ненавидели друг друга. Они готовы были убить, изничтожить, но жить друг без друга не могли. И, конечно, его удивляла возможность существования такого союза. Ни он, ни она не были ни демонами, ни ангелами, но у них были такие сильные энергетики и непобедимый дух. Может, именно озорные духи и мешали им быть вместе без скандалов.

Их отношения с Викторией, к счастью, были далеки от диких. Девушка была слишком податливой и готовой исполнить любую просьбу демона. Она его обожествляла, идеализировала. Харону иногда даже казалось, что, попроси он ее спрыгнуть с высотки ради него, она бы не задумываясь это сделала.

Виктория написала Харону смс, что хочет познакомить его с Ольгой Владимировной и они обе ждут его в восемь вечера у нее дома. Харон долго пытался выяснить, зачем это надо, но по телефону он не мог прочитать мысли, поэтому в назначенное время стоял около квартиры, созерцая дверной звонок. Ему не было страшно, скорее непривычно. Демон видел сквозь стены, как Виктория переодевает кофту, расчесывает волосы, как ее мать сидит за столом. Даже не заходя в квартиру, он уже знал, что Ольге Владимировне не нравилась затея дочери.

Едва Харон услышал слово «затея» в мыслях у женщины, тут же переключился на дочь, жадно расковыривая ее мысли в поисках той самой затеи. Но ее там не было. Мысленно мужчина снова вернулся в голову Ольги Владимировны и снова четко услышал: «…затея, Виктория, плохая затея».

Харон нахмурился. Инстинктивно он снова оказался в голове у Виктории, погрузившись туда всецело. Он искал «затею». У демонов есть удивительный порок – чрезмерное любопытство. Но его снова постигло разочарование. Никакой затеи у Вики в голове не было. Уже чувствуя раздражение, Харон уперся руками в дверь, прожигая взглядом возведенные человеком препятствия, и снова погрузился в голову Ольги Владимировны.