Сын молодой луны

Она не говорила ни слова, но смотрела, казалось, в самую суть. Она видела мои терзания, мою боль, мои бессонные ночи, она знала, что я разрушаю себя точно наказываю как нелюбимого ребенка. Ее взгляд – это жалость, и не было, казалось, ничего страшнее, чем жалость во взгляде любимой женщины. И эта глубокая искренняя жалость, что держит ее рядом непременно погубит ее чувства, ее молодость, ее красоту. Она это знала и не скрывала всей тяжести своего положения. На лице ее я видел ежедневную борьбу между желанием уйти и желанием остаться.

Глаза туманились глубокой печалью, как будто наполнялись непролитыми слезами, – глаза, которые раньше блестели лучистым, ярким блеском жизни, теперь были потухшими. С таким выражением она была не менее красива, чем прежде, но это выражение было холодным, почти отталкивающим, оно точно каждый раз кричало немым укором о том, что я делал с нами. Она чувствовала, и я видел это в ее осторожном взгляде, что, вместо духовной силы, единственно прежде руководившей ее жизнью, была теперь другая, новая, грубая, властная сила внутри меня, которая теперь управляла нашей общей жизнью, и что эта сила разрушала каждый день семейного благополучия.

И чем больше проходило времени, тем яснее я видел, что, как ни естественно для нее это положение, она упрямо продолжала обманываться, оставаясь в надежде, что все исправиться. Ее любовь виделась мне точно чистейшим бриллиантом, но то была любовь к дикому зверю, любовь бессознательная, доходящая до самоотвержения. Так сложно быть с тем, кто сам себе не принадлежит.

Она страдала – но никак не решалась покончить с этим кошмаром, оставляя все по-прежнему, позволяя говорить не словам, а взглядам, непринятым телефонным разговорам, холодной постели. Мы знали, это лживые уловки, мы оба их чувствовали, всматриваясь друг в друга, стоя по разные стороны пропасти, окутанные туманом молчания, оставаясь зажатыми в ужасном союзе.

Мы жили в одном доме как муж и жена, сохраняя иллюзию отношений, избегая разговоров, признаний, которые нарушали хрупкое равновесие наших жизней – мы отвернулись друг от друга, и обрекли свои раненные сердца на уродливое молчаливое одиночество.

Мне нужно было сделать первый шаг, быть честным, уехать, бежать, постараться забыть, отказаться от сердца и жить головой, чтобы отпустить – но все равно душа была бы всегда около нее. Каждое мгновение дня заполнено ею – мыслью, мечтами, воспоминаниями. Ее дыхание впустило в меня этот дар, дар любить, дар при одних обстоятельствах – и точно проклятье при других.

По ночам в свете луны я часами смотрел на ее красивое лицо, слушал ее дыхание – и радовался, если она улыбалась. Я утешал себя мыслью, что все было настоящим, раз мне так невыносимо больно. Музыка, рожденная в объятиях друга, была в действительности неподдельным счастьем, волшебным коконом, укрывшим и давшим возможность дышать с нею одним воздухом – воздухом новой жизни, – а теперь все разрушилось, рассыпалось, и я вновь во власти собственных воспоминаний. Стыд и злость душили мое желание открыться, заговорить, попытаться хоть как-то успокоить ее уверением, что все мои чувства живы и все непременно наладится. Я отдалился и запер себя в клетку бесчувственного холода – и это было не то, чего она ждала.

Я чувствовал нарастающую печаль. Я малодушно губил всех, кто был мне дорог, весь причиненный вред всплывал на поверхность моей памяти, становился ясной картиной того, что тянуло душу на дно.

В последние месяцы я остро чувствую отчуждение последних лет. Я любил ее, но ничего не предпринимал и понимал, что дальше будет только хуже. Я видел, что та глубина ее души, всегда прежде распахнутая перед всем миром, была закрыта от меня. Я со страхом признавал, что у нее есть своя жизнь – запертая дверь, куда мне нет пути. О чем она думает, что чувствует, когда остается одна?

Я задавал себе все чаще один и тот же вопрос – есть ли кто-то, кому она улыбается так же пленительно сладко как когда-то мне?

Я все еще признавал за собой несомненное, полное право над ее телом и душой и вместе с тем чувствовал, что владеть этим телом и этой душой не могу, что они не мои, и что она может распоряжаться ими, как хочет. И в глубине меня вместе с нежностью и с искренней, беспредельной, почти рабской преданностью вспыхивала слепая, животная ревность, звериная злоба, больше похожая на чистое безумие, в порыве которого я, казалось, был способен убить любого кто посмел бы ее коснуться. Было нестерпимо больно не от того, что она однажды на это решиться, а от того, что во многом я сам стал тому виной.

Я даже не знал, где она проводит свои дни, никак не осмеливался спросить – я не хотел впускать в себя эту острую, как лезвие, правду. Но вместе с тем так сложно и до глубины души гадко было переносить этот обман – мы пропитались ложью, она укрывала нас, забирая всякую волю.

Она была совсем близко – я чувствовал, как вибрирует теплом воздух от ее невесомых, мягких движений, чувствовал густой аромат ее жизни, – но одновременно она безгранично далека, и каждый раз, видя ее, меня окутывала грусть от неизбежной скорой разлуки.

Я ждал того дня, когда стекло, сквозь которое мы смотрели друг на друга, как будто задышит ее новым желанием и помутнеет и ничего не станет видно сквозь него – и тогда она перестанет мучиться и обманывать себя, она отпустит нас, и уйдет, уйдет навсегда, уйдет туда, где вновь расцветет для жадной радости жизни.

Мы испили чашу, и нам нужно отпустить, чтобы вновь стать счастливыми. Я гнал от себя эту мысль, потому что знал: у нее получится, она непременно станет счастливой с кем-то другим. Но за себя я не был уверен. Ревность рвала душу, ослепляла – чувства, что я пытался сдержать, ужасали. Казалось, я способен на жестокие поступки, в эти минуты я переставал узнавать себя, всегда был настороже, ловил каждый ее взгляд, присваивал особое значение каждому редкому слову, старался угадывать мысли, намерения, в которых виделся скрытый от меня замысел, и я невольно готовился к скорому разговору, за которым последует крушение всех надежд.

Я прекрасно понимал все ловушки психики, поэтому честность – это то, с чем приходится мириться. Я сам виноват в неудавшемся браке – фигуры на моей доске вновь расставлены в неправильном порядке, все сбились в угол вины и гнева, перетягивая мое внимание на себя.

Судьба рано или поздно расставит все по своим места независимо от моих действий. Можно остаться друзьями, но я не хочу – это опошлит былые чувства. Мне хочется думать, что они были настоящими.

Любовь не должна стать дружбой. Она должна оставаться величайшей красотой этого мира и никакие компромиссы и договоренности не должны ее запачкать. И настанет день, когда обманываться более не получится, и я точно почувствую – познаю ли я это величайшее благо дарованное человеку вновь, и будет свет, или не будет ничего.

***

На улице зажглись фонари. Я вновь скользнул по поверхности своей жизни и слышал, как все эти отметины успеха будто пытались кричать мне, что не уйти от них и ничего уже не изменить, и я останусь прежним – уязвимым, с сомнениями, и страхом, с напрасными попытками все исправить и вечным ожиданием счастья, которое не далось, точно птица, выпорхнула из слабых дрожащих рук.

Я закрыл глаза и с глубоким выдохом вышел из навязчивого хаоса мыслей, зная точно, что мне нужно делать.

Мы так и не сблизились настолько, чтобы, взявшись за руки, пройтись по всем закоулкам наших израненных душ. Но что-то есть в сегодняшнем теплом воздухе, что заставляет думать: если я сделаю шаг, она будет улыбаться мне. И в нашей власти вновь стать счастливыми.