Два рыжих напарника

Глава 1. Первые шаги

Утро выдалось пронзительно‑ясным. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь лёгкие занавески с вышивкой в виде полевых цветов, рисовали на паркетном полу причудливые узоры – словно рассыпанные по комнате золотые монеты. Ксения Тихонова приоткрыла глаза, потянулась, ощущая приятную ломоту в мышцах после вчерашней тренировки в спортзале, и тут же наткнулась взглядом на Руфуса. Кот сидел у изголовья кровати, внимательно наблюдая за ней своими янтарными глазами, в которых отражались солнечные блики.

– Опять караулишь? – улыбнулась она, проводя ладонью по мягкой рыжей шерсти, ощущая, как под пальцами перекатываются упругие мускулы.

Руфус мурлыкнул, уткнулся мордочкой в её руку и на мгновение замер, будто впитывая тепло и усталость вчерашнего дня. Потом ловко соскочил на пол, сделал несколько грациозных шагов, остановился, обернулся, посмотрел на Ксению выразительным взглядом и направился к двери, давая понять: пора вставать. Его пушистый хвост подрагивал в такт шагам, оставляя в воздухе едва уловимый аромат кошачьего шампуня с ромашкой.

В этот момент Ксюша ещё раз вспомнила, как он появился в её жизни. Было ей тогда двенадцать – бабушка принесла коробку с дрожащим котёнком, найденным под дождём. Практически сразу после того, как погибли её родители. Уже тогда он вёл себя не как обычный кот: сидел рядом, когда она читала детективы, внимательно следил за её жестами, будто понимал каждое слово. А когда она теряла вещи – находил их, тыкаясь носом в нужное место. Она всё время сравнивала их небольшой дуэт с Ватсоном и Шерлоком, но тут один из них точно теперь пушистый и с усами.

Квартира девушки, доставшаяся ей от бабушки, дышала спокойствием и уютом. Это было место, где каждая вещь имела свою историю, каждый предмет интерьера рассказывал о долгих годах семейной жизни.

Гостиная встречала простором и светом. Большое окно, обрамлённое кружевными занавесками, выходило на старую липовую аллею, чьи кроны в это время года уже начали приобретать золотистые оттенки. Бежевый диван с мягкими подушками манил отдохнуть после долгого дня, а низкий журнальный столик с резными ножками хранил следы многочисленных чаепитий бабушки и внучки. Книжные полки, заполненные детективами и кулинарными сборниками, тянулись от пола до потолка. На стене, в тонкой серебряной рамке, висела фотография родителей в строгой полицейской форме – единственное напоминание о тех, кого она потеряла так рано.

Кухня была сердцем дома. Деревянные шкафчики тёплого медового оттенка излучали мягкое сияние, а столешница из натурального камня хранила тепло рук тех, кто готовил здесь еду на протяжении десятилетий. Над раковиной уютно расположились горшки с базиликом и мятой, наполняя воздух свежими ароматами. На подоконнике, среди цветочных горшков, примостился крошечный кактус в розовом горшочке – подарок подруги на прошлый день рождения. Здесь всегда пахло свежей выпечкой, кофе и чем‑то неуловимо домашним, что невозможно описать словами, но что мгновенно согревало душу.

Спальня, где и произошёл старт сегодняшнего важного дня, представляла собой уединённое пространство, где можно было укрыться от суеты внешнего мира. Широкая кровать с вязаным пледом, хранящим тепло бабушкиных рук, манила отдохнуть. Старинный комод, покрытый тонким слоем патины времени, хранил письма бабушки и детские рисунки Ксении – бесценные реликвии, которые она никогда не решалась выбросить. На стенах – акварельные пейзажи, написанные бабушкой, придавали комнате особое очарование.

Сейчас Руфус уже крутился у своей миски на кухне, нетерпеливо постукивая лапой по полу и время от времени поднимая взгляд на хозяйку, словно напоминая: «Пора кормить!» Ксения насыпала ему свежего корма из пакета с изображением улыбающегося кота, заварила себе крепкий чёрный чай в любимой фарфоровой чашке с цветочным узором. Присев на подоконник, она задумчиво смотрела в окно, наблюдая, как первые лучи солнца играют на листьях лип. В голове крутились мысли о предстоящем дне – её первом рабочем дне в должности детектива.

Ксения пыталась представить, как всё будет: какие люди её встретят, какие дела предстоит расследовать, как сложится её новая жизнь. Вспоминала родителей – их строгие, но добрые лица на фотографии в гостиной. Они, вслед за бабушкой, тоже начинали когда‑то свой путь в полиции, мечтали сделать мир лучше. И погибли, выполняя свой долг.

Ксения сжала чашку в руках, чувствуя, как тепло керамики передаётся её ладоням, а вместе с ним – и решимость продолжить их дело. Перед глазами невольно всплывали картины и рассказы из детства.

Её родители, Евгений и Дарья Тихоновы, были одноклассниками. Мама часто приходила в гости к отцу, и они вместе забирались на чердак старого дома, где хранились вещи Светланы Михайловны – бабушки Ксении. Светлана Михайловна много лет проработала в архиве полиции: её кабинет был наполнен папками с пожелтевшими протоколами, картами с отметками нераскрытых дел, стопками фотографий с места преступлений.

Когда Дарья и Евгений были подростками, они часами сидели там, перебирая документы, разглядывая снимки, слушая бабушкины рассказы. Светлана Михайловна не просто хранила бумаги – она видела в них истории людей, разгадывала связи, восстанавливала цепочки событий.

– Правда прячется не в громких поступках, а в мелочах, – часто повторяла она. – В следе обуви, в почерке, в том, как человек держит ручку. Учитесь видеть то, что другие пропускают.

Эти слова запали в душу и Дарье, и Евгению. Они влюбились в эту работу – не в погони и перестрелки, а в тихое, упорное расследование, в поиск истины. После школы оба поступили в академию, стали следователями. Мечтали, как и Светлана Михайловна, помогать людям, раскрывать преступления, делать город безопаснее.

Ксения помнила, как гордилась ими. Как ждала их с дежурств, как слушала их разговоры за ужином – не детали дел (это было запрещено), а размышления о людях, о выборе, о том, что движет человеком, когда он переступает черту.

А потом… потом пришёл тот день. Новости, слёзы, похороны. Они погибли во время слежки за подозреваемыми – их машину взорвали. Ксения осталась с бабушкой, с её тихими рассказами и старыми папками, которые теперь казались не просто документами, а наследием.

Собравшись с мыслями, она подошла к зеркалу в прихожей. Длинные рыжие волосы, вьющиеся на концах мелкими кудряшками, она собрала в небрежный хвост, оставив несколько прядей свободно обрамлять лицо. Зелёные глаза, обычно улыбающиеся, сегодня смотрели серьёзно, сосредоточенно. Веснушки, едва заметные на светлой коже, придавали ей чуть детский вид, но выражение лица – твёрдое, собранное – сразу снимало это впечатление. Она внимательно осмотрела себя: форма сидела идеально, каждая пуговица была аккуратно застегнута, ботинки начищены до блеска. Проверила, на месте ли служебное удостоверение в кожаном чехле, блокнот и ручка в нагрудном кармане.

– Сегодня будет важный день, – сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать кота в макушку. – Обещаю принести тебе что‑нибудь вкусненькое.

Руфус посмотрел на неё своими умными глазами, будто понимая каждое слово, и тихо мяукнул в ответ.

Город просыпался медленно, неохотно расставаясь с ночной тишиной. Улицы ещё были полупустынными, лишь изредка попадались ранние пешеходы – пенсионеры, выгуливающие собак, или дворники, подметающие опавшие листья, которые шуршали под метлами, создавая особый утренний ритм. Ксения шла пешком – до участка было всего двадцать минут, и она любила эти утренние прогулки. Они помогали собраться с мыслями, настроиться на рабочий лад, прочувствовать город, который она обещала защищать.

Миновав сквер с фонтаном, где вода ещё спала в предрассветной прохладе, она свернула на улицу, где располагалось здание полицейского участка. Двухэтажное строение из серого кирпича выглядело солидно и немного сурово. Массивная дверь с медным молотком, табличка «Отдел расследований» строгим шрифтом, флаг над входом, слегка потрёпанный ветром, но всё ещё горделиво реющий.

Участок встретил её суетой и запахом кофе. В коридорах мелькали люди: оперативники с папками, свидетели с тревожными лицами, дежурные, отвечающие на звонки. Ксения на мгновение замерла, чувствуя, как внутри поднимается волнение.

– Не робей, – раздался голос.

Рядом стоял Андрей Смирнов – высокий, с добродушным лицом и сединой на висках. Он протянул руку:

– Андрей. Лейтенант. Буду твоим наставником на первое время.

– Ксения, – ответила она, пожимая его ладонь. – Рада знакомству.

Из‑за угла появилась Ольга Волкова – стройная, с короткой стрижкой и острым взглядом.

– Так это ты наш новобранец? – произнесла она, оглядывая Ксению с головы до ног. – Ну что ж… Посмотрим, на что способна Академия.

Ксения сжала кулаки под столом. «Я справлюсь. И Руфус поможет». Она последовала за коллегами в просторный кабинет, где располагался их отдел. Помещение было наполнено жизнью: рабочие столы с мониторами, стопкой папок и личными мелочами (у Смирнова – фото семьи в рамке, у Волковой – крошечная статуэтка кошки, которую она привезла из отпуска), доска объявлений, заполненная фотографиями, заметками и схемами текущих дел, кофейный уголок с кофемашиной, кружками и коробкой печенья (именно туда Ксения незаметно поставила свою упаковку с домашним овсяным печеньем, аромат которого тут же распространился по комнате), массивный шкаф с архивом из тёмного дерева с тяжёлыми дверцами, хранящий десятки историй и тайн.

За центральным столом сидел капитан Громов – их руководитель. Мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и проницательным взглядом, который, казалось, видел человека насквозь. Он поднял глаза на Ксению, задержал взгляд на несколько секунд, словно оценивая, и кивнул:

– Ну что, Ксения, добро пожаловать в нашу семью. Знаю, что ты закончила Академию с отличием. Родители и бабушка бы гордились.

Она кивнула, чувствуя, как в груди поднимается гордость.

– Я не подведу.

Громов улыбнулся – едва заметно, но тепло.

– Хорошо. Начинай с мелких дел. Учись видеть то, что другие пропускают.

Ксения почувствовала, как сжалось сердце. Воспоминания нахлынули волной: детский смех, тёплые объятия, запах отцовской формы после дежурства. Она кивнула, не находя слов, лишь сглотнув комок в горле.

Так началась её первая неделя. Ксения разбирала старые дела – кражи велосипедов, пропажи кошельков, жалобы на шумных соседей. Она училась читать лица, замечать детали, задавать правильные вопросы. Смирнов часто подбадривал её:

– Ты видишь то, что другие упускают. Как этот твой кот, который находит ключи.

– Он не просто находит, – улыбалась Ксения. – Он напоминает мне смотреть внимательнее.

Волкова сначала держалась холодно, но постепенно смягчалась. Однажды, когда Ксения заметила несоответствие в показаниях свидетеля, она одобрительно кивнула:

– Неплохо. Для новичка.

Это было высшей похвалой.

Вечером Ксения возвращалась домой, уставшая, но довольная. Руфус встречал её у двери, будто знал: она принесла с собой новые истории, новые загадки.

– Сегодня было дело о краже велосипеда, – рассказывала она, садясь на диван. – Свидетельница сказала, что видела мужчину в синей куртке. Но на записи с камеры – он в зелёной. Я спросила её: «Вы уверены, что куртка была синей?» Она задумалась… и вспомнила: «Нет, наверное, это тень так легла».

Руфус слушал, слегка наклонив голову, будто понимал каждое слово.

– Вот видишь? – продолжала Ксения. – Люди часто видят то, что ожидают увидеть. А мы должны видеть то, что есть.

Кот мурлыкал, будто соглашался.

Но в эти дни её всё чаще одолевали размышления о справедливости. Она вспоминала слова отца, которые он повторял, когда она была маленькой: «Справедливость – это не только закон. Это ещё и понимание, почему человек поступил так, а не иначе». Тогда она не до конца понимала смысл этих слов. Теперь же, сталкиваясь с реальными историями, она начала осознавать их глубину. Неужели справедливость – это просто следование правилам? Или это что-то большее – способность разглядеть за поступком человека его боль, страх, отчаяние?

Эти вопросы не давали ей покоя. Она понимала, что в её работе придётся постоянно балансировать между буквой закона и человечностью. И от этого баланса будет зависеть не только исход дела, но и судьбы людей.

На утро восьмого дня Громов вызвал её к себе. Кабинет капитана был таким же, как в первый день: карты, папки, фотография семьи. Но сегодня в воздухе витало напряжение.

– Музей, – коротко сказал он. – Пропажа броши XVIII века. Сигнализация не сработала. Никаких следов взлома. Поедешь с Волковой и Смирновым.

Сердце ёкнуло. Это же её первое настоящее дело. В машине по пути к музею Смирнов кратко обрисовал ситуацию, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида на Ксению:

– Здание охраняется, но сигнализация не сработала. Охранник утверждает, что всё было в порядке до утренней проверки. Никаких следов взлома, никаких подозрительных лиц.

– Значит, либо кто‑то из своих, либо профессионал, – заметила Ксения, глядя в окно на проплывающие мимо городские пейзажи. Её мысли уже работали в режиме расследования, выстраивая возможные сценарии.

Волкова усмехнулась, повернувшись к ней с переднего сиденья:

– А ты сразу в бой. Нам такое нравится. Видно, что не просто форма на тебе – есть огонь внутри.

Музей встретил их сдержанной торжественностью. Даже в утренние часы здесь царила особая атмосфера – словно время замедлило свой бег среди старинных экспонатов и витрин. Воздух был пропитан запахом полированного дерева, воска и едва уловимым ароматом старины.

У входа стоял директор – худой, взволнованный, с дрожащими пальцами. За его спиной виднелись стеллажи с артефактами, портреты меценатов на стенах, массивные люстры, покрытые пылью веков.

– Это дар мецената, – произнёс он, голос дрожал. – Центр новой экспозиции. Если не найдём…

– Найдём, – твёрдо ответила Ксения.

Они прошли через главный зал, где под стеклянными колпаками покоились артефакты разных эпох. Охранник, пожилой мужчина с усталыми глазами, ждал их у входа в выставочный зал. Его руки слегка дрожали, когда он доставал ключи.

– Всё как обычно, – бормотал он, открывая тяжёлую дверь. – Утром пришёл, проверил систему – всё в порядке. А потом… вот.

Он обрисовал руками углы помещения. Выставочный зал оказался небольшим, но изысканно оформленным. Стены были выкрашены в глубокий бордовый цвет, подчёркивающий ценность экспонатов. В центре зала стояла массивная витрина из бронированного стекла – сейчас печально пустая.

Ксения медленно обошла периметр, впитывая каждую деталь. Её взгляд скользил по полу, стенам, потолку. Она отметила: едва заметные царапины у основания витрины; пылинки, зависшие в луче света, пробивающегося сквозь узкое окно; тень от карниза, образующую странный узор на паркете; небольшой скол на мраморном плинтусе в углу.

Смирнов присел у витрины, внимательно изучая замок.

– Никаких следов взлома, – констатировал он. – Механизм цел, сигнализация не сработала. Либо кто‑то имел доступ к коду, либо…

– Либо это было сделано изнутри, – тихо закончила Ксения, подходя ближе.

Волкова скептически приподняла бровь:

– Внутри? Ты о чём?

Вместо ответа Ксения присела на корточки у самого основания витрины. Она достала из кармана лупу и внимательно осмотрела царапины. При увеличении стало видно, что они не хаотичны – их расположение напоминало… буквы?

– Смотрите, – позвала она коллег. – Эти царапины не случайны. Они образуют… «П» и «А».

Смирнов наклонился, всматриваясь:

– Похоже на инициалы. Но чьи?

– Нужно проверить список сотрудников, – предложила Ксения. – Особенно тех, кто имел доступ к витрине.

Она подошла к окну, рассматривая вид на внутренний двор музея. Внизу виднелась небольшая дверь, ведущая в подсобные помещения.

– Кто отвечает за охрану в ночное время? – спросила она, оборачиваясь к охраннику.

– Я и ещё двое коллег, – ответил тот, нервно теребя край форменной куртки. – Работаем посменно. Вчера дежурил Иван Петрович, он уже на месте, в подсобке.

– Нужно с ним поговорить, – решила Ксения. – И ещё… можно осмотреть подсобные помещения?

Смирнов кивнул, явно заинтригованный её наблюдательностью. Волкова лишь покачала головой, но последовала за ними.

Подсобка оказалась тесным помещением с полками, заваленными инвентарём. За столом сидел пожилой мужчина в форме охранника, что‑то записывающий в журнал. При виде вошедших он вздрогнул.

– Иван Петрович, расскажите, как прошло ваше дежурство вчера, – начала Ксения, стараясь говорить мягко, но настойчиво.

Охранник поднял глаза, в которых читалась явная тревога.

– Всё было нормально, – пробормотал он. – Я проверял залы каждые два часа, всё было на месте. Ушёл в шесть утра, сдал смену.

– Вы не заметили ничего необычного? Может, кто‑то задерживался в музее дольше положенного?

Он задумался, потирая подбородок.

– Ну… – протянул он наконец. – Был один посетитель. Художник, он иногда приходит делать зарисовки экспонатов. Вчера задержался до закрытия. Я напомнил ему, что пора уходить, он собрал вещи и ушёл.

– Как его зовут?

– Пётр Андреевич, фамилия… кажется, Соколов. Он постоянный посетитель, у него разрешение есть.

Ксения записала имя в блокнот, отметив про себя: нужно проверить его алиби.

– А ещё… – охранник замялся. – Была одна странность.

– Какая? – мгновенно насторожилась Ксения.

– Когда я делал последний обход, услышал какой‑то шорох в выставочном зале. Пошёл проверить – никого. Но ощущение было, будто кто‑то там есть. Я осмотрел всё, даже под витрины заглядывал – ничего.

– Вы уверены, что это был именно шорох? Не скрип половицы, не шум с улицы?

– Уверен, – кивнул он твёрдо. – Я тридцать лет здесь работаю, знаю все звуки музея. Это было что‑то живое.

Ксения переглянулась с коллегами. Волкова скрестила руки на груди, явно не понимая, к чему всё это ведёт. Смирнов задумчиво потёр подбородок.

– Спасибо, Иван Петрович, – сказала Ксения. – Если вспомните что‑то ещё, дайте знать.

Выйдя из подсобки, она остановилась в коридоре, пытаясь сложить кусочки головоломки. Художник, задержавшийся до закрытия… инициалы на витрине… странный шорох…

– Ксения, – мягко окликнул её Смирнов. – Я понимаю, что ты хочешь проявить себя, но эти царапины… Может, они появились давно?

– Может, – согласилась она. – Но почему именно сейчас пропала брошь? И почему охранник услышал странный звук в том самом зале? Всё это звенья одной цепи.

– И что ты предлагаешь? – вмешалась Волкова.

– Проверить алиби художника Петра Андреевича Соколова. И ещё… – она задумалась. – Нужно изучить записи камер наблюдения за вчерашний вечер. Особенно момент, когда этот мужчина уходил.

– Думаешь, он что‑то спрятал в одежде? – усмехнулся Смирнов.

– Не знаю. Но если он задержался после закрытия, значит, у него была причина.

Через час они сидели в комнате охраны, просматривая записи с камер. На экране мелькали кадры: посетители, осматривающие экспонаты, сотрудники, спешащие по делам, охранник, делающий обход.

– Вот, – указала Ксения, когда на экране появился высокий мужчина с мольбертом. – Это Соколов. Смотрите, как он двигается.

Художник шёл к выходу неспешно, почти лениво. У самой двери он остановился, будто что‑то вспомнил, вернулся на пару шагов назад, наклонился, будто поправляя шнурок, и снова двинулся к выходу.

– Он что‑то положил на пол, – прошептала Ксения. – Или поднял?

– Увеличим этот фрагмент, – приказал Смирнов.

На увеличенном кадре стало видно: Соколов действительно наклонился, и в этот момент что‑то мелькнуло в его руке – маленький блестящий предмет.

– Это может быть всё что угодно, – заметила Волкова.

– Но это подозрительно, – настаивала Ксения. – Давайте проверим, что было на том месте после его ухода.

В выставочном зале Ксения внимательно осмотрела участок пола, куда, судя по записи, Соколов наклонялся. Ничего. Но когда она опустилась на колени и посмотрела под ближайший стенд, её пальцы нащупали что‑то твёрдое.

Это был маленький металлический предмет – ключ с гравировкой «ПА».

– Инициалы, – выдохнула она. – Пётр Андреевич…

– Или кто‑то другой с такими же инициалами, – возразила Волкова.

– В любом случае, это улика. Нужно найти Соколова.

Вернувшись домой после долгого дня, Ксения чувствовала, как усталость наливает мышцы тяжестью. Но мысли не отпускали – перед глазами стояли кадры с камер, царапины на витрине, ключ с инициалами.

Руфус встретил её у двери, но на этот раз не стал крутиться у миски. Он сел напротив, глядя на неё своими янтарными глазами, будто понимая: что‑то произошло.

– Ну что, напарник, – устало улыбнулась Ксения, снимая туфли. – Есть идеи?

Она прошла на кухню, поставила чайник, достала блокнот и разложила на столе все материалы: фотографии витрины с царапинами, снимок ключа, распечатку кадров с камер, где Соколов наклоняется. Разложила аккуратно, пытаясь найти связь.

Руфус бесшумно подошёл, обошёл стол, принюхался к бумагам. Потом сел напротив Ксении, вытянул лапу и осторожно, почти деликатно, коснулся когтем фотографии с царапинами на витрине.

Ксения замерла.

– Что ты хочешь мне показать? – прошептала она, наклоняясь ближе.

Кот не отводил взгляда от снимка. Его лапа медленно сдвинулась, указывая на место, где «П» и «А» соединялись – там виднелся крошечный дефект стекла, почти незаметный. Ксения достала лупу, поднесла к фото.

При увеличении стало видно: это не просто скол. Это было… отверстие? Слишком маленькое для пальца, но достаточное, чтобы просунуть тонкий инструмент.

– Ты думаешь, он использовал ключ, чтобы… – она осеклась, вспоминая механизм витрины. – Конечно! Замок можно открыть снаружи, но есть резервный механизм изнутри. Если просунуть ключ через такое отверстие и повернуть…

Она схватила телефон, набрала номер Смирнова.

– Андрей, это Ксения. Нужно срочно проверить, есть ли у Соколова инструменты для тонкой работы. Особенно что‑то вроде длинного тонкого ключа или проволоки. И ещё – посмотрите, нет ли у него доступа к схемам охранной системы музея.

– С чего ты взяла? – в голосе Смирнова звучало сомнение.

– Посмотрите на эти необычные царапины, – продолжила Ксения, стараясь говорить чётко и спокойно. – Это метки. Ориентиры. Кто‑то специально их оставил, чтобы знать, куда просунуть инструмент. А ключ с инициалами – не просто ключ. Это часть механизма.

Смирнов помолчал несколько секунд, потом ответил:

– Хорошо. Проверю. Но если ты ошибаешься…

– Я не ошибаюсь, – твёрдо сказала Ксения. – Руфус тоже так считает.

Она положила трубку и посмотрела на кота. Тот сидел всё так же неподвижно, будто ждал продолжения.

– Спасибо, – тихо сказала она, поглаживая его по голове. – Теперь осталось доказать это остальным.

Через полчаса позвонил Смирнов.

– Ксения, ты была права. У Соколова в мастерской нашли набор тонких инструментов – буквально иголки с крючками на концах. И ещё… – он сделал паузу, – старые чертежи охранной системы музея. Оказывается, десять лет назад он работал здесь техником.

– Вот почему он знал про резервный механизм, – выдохнула Ксения. – Он сам его устанавливал.

– Да. И судя по всему, оставил себе копию ключа. Мы уже выслали наряд к нему домой. Ты будешь?

– Конечно.

Дом Петра Андреевича Соколова оказался скромным двухэтажным зданием в тихом районе. Когда Ксения, Смирнов и Волкова подошли к двери, та уже была приоткрыта. В коридоре слышались голоса оперативников.

Соколов сидел в кресле, бледный, с трясущимися руками. На столике перед ним лежал небольшой бархатный футляр – тот самый, где должна была находиться брошь.

– Вы нашли её, – сказала Ксения, входя в комнату. – Но зачем?

Художник поднял глаза, в которых стояли слёзы.

– Мне нужны были деньги. Жена тяжело больна, лечение стоит огромных сумм. А эта брошь… она же просто лежала там. Я думал, никто не заметит.

– Но заметили, – мягко сказала Ксения. – Потому что правда всегда находит способ выйти наружу.

– Я хотел вернуть её, – прошептал он. – Сегодня ночью. Но вы пришли раньше.

– Почему не обратились за помощью? – спросила Волкова. – В музее есть фонд помощи сотрудникам.

– Я… я стыдился. Думал, справлюсь сам.

Ксения подошла ближе, села напротив него.

– Никто не осуждает вас за желание спасти жену. Но нельзя нарушать закон. Теперь вам придётся ответить за содеянное. Но я поговорю с капитаном Громовым – возможно, удастся смягчить приговор, если вы добровольно признаетесь и поможете восстановить картину преступления.