– Неужели так все плохо? – с ноткой недоверия покосился следователь.
– Пошли, сам посмотришь, – Соколов небрежно схватил пожилого следователя за локоть и потянул его к подъезду.
Перешагнув порог слабоосвещенного подъезда, следователь сразу почувствовал себя неуютно. Сердце вжалось, а по лбу пробежал холодок. В воздухе чувствовался странный неприятный запах, словно подъезд недавно подвергали кварцеванию. Сделав еще шаг, следователь остановился и перевел дыхание, на всякий случай легонько тронув кобуру с пистолетом.
– Сейчас Самохин приедет, пусть сам ковыряется в этом дерме, – наконец нашедший в дырявом кармане мятую пачку сигарет пробурчал остановившийся следом Соколов, и тут же чиркнув зажигалкой, растворил неприятный запах подъезда в клубах дешевого табачного дыма.
– Здравствуйте товарищ майор, – неожиданно вынырнул из-за угла один из ППСников, затмив своей головой небольшую лампочку, висевшую над потолком, света от которой и так не хватала для освещения подъезда.
– Ёпть, ты совсем что ли? И так страшно, ты еще как на лыжах, – Соколов злобно замахнулся рукой через плечо следователя на младшего по званию полицейского.
– Эй, Соколов держи себя в руках, – следователь, обернувшись, слегка стукнул своей папкой по голове опера. Соколов вопросительно посмотрел на следователя, но тут же признав свою через, чур, эмоциональную взвинченность, тяжело выдохнул сизый дым сигареты и, сощурив правый глаз, виновато покачал головой.
– Соседей всех опросили? – уже поднимаясь по лестнице, спросил следователь у второго ППСника дежурившего у квартиры убитого.
Из небольшой щели приоткрытой двери сочился желтоватый свет, узкой полосой разрезая лишенную освещения лестницу и противоположную стену подъезда. Следователь, подойдя к этой желтоватой линии, мирно лежащей на ступенях, не знаю почему, но решил не наступать на нее и, сделав шире шаг, переступил через нее, Соколов поступил так же.
– Да, почти, – не громко ответил полицейский, дождавшись пока коллеги, поднимутся по лестнице выше.
– В смысле почти? – удивился следователь.
– Ну, некоторые не открывают двери, ведь время то позднее, – оправдался за спиной следователя первый ППСник.
– Я бы сказал раннее, – неожиданно следователь остановился, резко поднес указательный палец ко рту. – Слышите? – еле слышно спросил он, повернувшись к Соколову.
Откуда-то доносился еле слышный женский плач или стон.
– Да это соседка, которая труп, вернее остатки трупа обнаружила, у нее нервный срыв случился, – отрапортовал сержант, стоящий у двери покойного. – Ключ запасной у нее этот старик хранил, вот она на поздний шум за стенкой и постучала к старику.
– Ненароком у бабули нервы не выдержали, я тут сам чуть не родил, когда эту картину за дверью увидел, – Соколов легонько подтолкнул следователя к двери.
– Ну, хватит уже, – следователь обернулся и злобно посмотрел на опера. – Скорую вызовите ей, а то не дай бог к утру два трупа будут по соседству.
– Да вызвали уже товарищ майор, – поднял вверх руки Соколов.
Следователь аккуратно подошел к двери, вытянув вперед свою дерматиновую папку, зацепил ей за кромку дверного полотна и осторожно потянул на себя. Дверь послушно скрипнула и отворилась, предоставив взору полицейского, засохшие кровяные потеки и пятна, размыто покрывавшие обои и пол. Повернув голову, он оценивающе посмотрел на стоящего в стороне молоденького сержанта патрульно-постовой службы, который судя по выражению лица, был ни сколько не напуган произошедшим за дверью.
– У тебя смотрю нервы то получше будут чем у некоторых из оперов, – укоризненно произнес следователь и, повернув голову в другую сторону, усмешливо посмотрел на Соколова.
– Пусть поработает лет пятнадцать в ментовке, посмотрю, что с его нервами будет, – словно ожидая укора, тут же оправдался Соколов, и злобно фыркнул на молодого сержанта.
– Соколов, ты наверху? – раздался внизу голос участкового.
– Да, – чуть повысив голос, ответил опер. – Михалыч приехал, поднимайся.
Следователь достал из кармана очки, и спешно водрузив их на переносицу, поднял голову, уставившись в коридор квартиры, и тут же крякнул.
– Ну, что Михалыч, видел, когда-нибудь такое? – участковый подошел к двери, но не заглянул внутрь квартиры, упершись взглядом в застывший профиль следователя.
– Вот вот, – ухмыльнулся Соколов скрестив руки на груди, с ехидством наблюдая за застывшей, толи от недоумения, толи от страха, гримасой Потапова.
– Господи помилуй, – еле слышно выдавил следователь. – Это человека так? – пугаясь своего предположения, не уверенным голосом спросил он.
– Ну, судя по фрагментам лица лежащего у шкафа, – участковый не смог договорить, зажевал слова и отвернулся, неожиданно почувствовав, что рвотная масса снова подкатила к горлу. Он прикрыл рукой рот, и начал мотать головой из стороны в сторону, борясь с подкатившим к горлу очередным кисло-горьким комом. – Фууу, знал бы, что такое увижу, не перекусывал бы в дороге, – закрепив эти слова не громким матом, он вновь повернулся к коллегам, молча стоящим у дверей убитого. – Что Михалыч, тоже очко жим жим? – съязвил он окончательно почувствовав в горле облегчение.
Следователь повернулся, посмотрел потерянным взглядом на коллег и неожиданно для всех перекрестившись, переступил порог квартиры. Соколов округлив глаза от увиденного жеста следователя, удивленно посмотрел на участкового, который в ответ так же округлил глаза и пожал плечами.
– Сергей Михайлович, может Самохина, подождем, он может хоть как-то картину прояснит, – поспешил сказать Соколов следователю, нехотя ступая за ним. – Да и собственно говоря, не наследить, там не получится.
– Ты сюда похныкать приехал? – сквозь приложенную ко рту ладонь произнес следователь. – Наследим так наследим, Самохин не дурак, разберется, где тебя стошнило, а где кот нагадил.
Всматриваясь в красные пятна крови, сознание следователя немного плыло. Казалось, что кто-то из водяного пистолета от всей души окрасил десятками брызг крови бежевые обои, стоящий в углу шкаф, линолеум, обувь и входную дверь, а затем разбросал убитого по кусочкам по всей квартире. И действительно зрелище было ужасным. Не смотря на все усилия совладать с собой и трезво смотреть на все это, он не мог.
– Ёптить, – следователь резко развернулся к Соколову и сквозь силу выдохнув, согнулся под косяком двери, упершись в него рукой. – Там глаз валяется в углу, – выпалил он, неистово взглянув на опера сквозь слегка запотевшие очки.
– Есть такое, – сморщившись, кивнул головой опер.
– Ты за угол коридора загляни, в сторону кухни, там вообще атасики, – поджал в дверях опера, участковый. – Судя по останкам, старика порубили на кусочки, а затем посеяли его останки по всей квартире.
– Так все, хватит, уже и за себя даже стыдно, – потирая ладонью вспотевшее лицо, произнес следователь и развернулся вновь к месту преступления. – Разделан труп на части или не разделан, нам нужно выполнять свою работу, поэтому давайте уже будем профессионалами.
– Разделан? – задумчиво растянул участковый. – Я бы сказал разорван. У нас рядовой в Грозном подорвался на фугасе, вот, что-то подобное мы собирали потом по округе, может дед тоже с гранатой какой игрался.
– Если бы была граната, ты бы здесь его под завалами с собаками по частям собирал, а здесь явно, что-то другое, – недоумевая, покачал головой Потапов, перед тем как аккуратно ступить меж кровяных пятен вглубь коридора.
– Ладно, пойдем уже вовнутрь, – робко предложил Соколов, и аккуратно потянул за собой участкового, зацепив своим пальцем его боковой карман.
– Да, конечно, – обреченно выдохнул участковый, освобождаясь от зацепа опера. – Но если честно, то я бы с удовольствие постоял и здесь.
– Ты мне здесь и не нужен, занимайся с сержантами опросом жильцов пока, – распорядился шагнувший за угол следователь.
– Ха, ха, – словно ребенок порадовался участковый, тут же хлопнув Соколова ладонью по плечу, и выскочил за порог ужасной квартиры.
Глава 9
В открытое окно больничного корпуса расположенного на третьем этаже здания, вползало нечто. Переливаясь через подоконник, парообразная субстанция, медленно спускалась на пол, расстилаясь по нему мохнатым черным одеялом, медленно двигаясь вдоль обшарпанных стен вглубь коридора. На этаже царила тишина, лишь в ординаторской почти неслышно бубнил телевизор. Словно, что-то почувствовав не ладное, дежурившая медсестра собралась на обход. Взглянув на настенные часы, стрелки которых показывали половину третьего, она накинула на плечи, лежавший на спинке кровати платок и направилась к выходу из ординаторской. Не дойдя двух шагов до двери, она остановилась, задумалась на мгновение, затем подошла к столу и взяла валявшуюся средь бумаг упаковку антиникотиновой жвачки. Достав одну подушечку, она положила ее в рот, немного сморщившись от специфического вкуса к которому она так и не могла привыкнуть уже в течение недели, кинула упаковку обратно на стол, и направилась по намеченному маршруту обхода. Всего за пару секунд до того момента, как дверь, чуть скрипя отворилась и женщина шагнула в коридор, черное покрывало тянущееся над полом скользнуло под дверью в одну из палат.
Глава 10
Наконец уснув от подействовавших лекарств, тело Ивана Яковлевича будто продолжало сопротивляться насильственно введенному в его организм снотворному, то и дело, содрогаясь в небольших судорогах.
С того момента как умерла его жена, старик очнулся в новом мире, лишенном радости и благ. Уделяя много времени работе, супруги так и не успели обзавестись детьми, поэтому ощутив себя на этом свете по настоящему одиноким человеком, психика Ивана Яковлевича стала не выдерживать жесткого натиска тоски и горя. Словно все, что было в этом старичке позитивного, способного радоваться, и наслаждаться жизнью, вместе с женой отошло в мир иной. Первые дни он практически не выходил из квартиры, нахаживая по ней за день не один километр, погружаясь с головой в раздумья и воспоминания. Время надменной черепахой медленно ползло изо дня в день. Пасмурные дни меланхоличными пейзажами стучались в окна холодными весенними дождями, все в округ приобрело серый цвет печали и грусти. Хотелось просто напиться, но он всячески избегал употребления алкоголя, понимая, что может просто сорваться. Сорваться и не остановиться. Неприятные воспоминания о последствиях безрассудного пьянства двадцатилетней давности грызли до сих пор его совесть, сдерживая его от возвращения в пьяный мир. Ссоры, скандалы, предложенный супругой развод, все это удалось с трудом забыть, как страшный сон и, закодировавшись вернуться в прежнюю семейную жизнь. Но время шло, внезапная тревога и ночные кошмары все чаще заставляли бродить его в ночи, дожидаясь рассвета. Чувство одиночества свирепым волком выло у него внутри, все сильнее раздирая расшатывающиеся нервы и уставшее сердце на части. И вот, не выдержав душевных мытарств, однажды вечером поставив перед собой бутылку водки, он, пригубив ее горечь, впервые за последние дни спокойно заснул, погрузившись в приятные воспоминания. С того вечера расклад жизни вдовца изменился. Сбережения, которые супруги копили несколько лет, теперь тратились на закуску и выпивку. Он не чувствовал теперь тяготы одиночества, его пьяные мысли не блуждали как прежде унылым хороводом. Начиная пить спросонья, его каждый день теперь заканчивался в беспамятстве. Все чаще и чаще голос усопшей жены отчетливо слышался в его голове. Он был, как всегда нежен, и любим. Просыпаясь в злой и одинокой реальности, хотелось вновь и вновь слышать любимый голос, а для этого приходилось вновь пить, напиваться, падать, просыпаться, и вновь пить.
Однажды проснувшись, сквозь тяжело приоткрывшиеся веки он увидел белые высокие потолки и стены.
– Умер, – облегченно пролетело в голове, но в следующую секунду нахлынувшее головокружение и тошнота развеяли эту мысль. Оказалось, что напившись в очередной раз до беспамятства, он выполз в подъезд на площадку, и принялся истошно орать, и кричать, хлопая ладонями по напольной плитке. Длилось это до тех пор, пока его не увезла скорая помощь, вызванная перепуганными соседями.
Раствор витаминов и других фармацевтических добавок, бегущий по венам пожилого человека незамедлительно начал благотворно сказываться на его здоровье. На вторые сутки удалось нормализовать все жизненно важные показатели, а уже на третий день к нему вернулся аппетит, и он смог съесть, наконец, несколько ложек принесенной на ужин каши. В его глазах снова затеплился огонек жизни. Когда Ивана Яковлевича перевели из реанимации в общее отделение, он не сразу вступил в разговоры с соседями по палате. Расположившись на своей кровати, он сразу же поднял повыше подушку, уселся поудобнее и, уставившись в окно, наблюдая, как за стеклом приветливо машут ветки молодой березки, просидел так до самого вечера, а когда выключили свет, расправил подушку, накрылся с головой одеялом и уснул. Следующий день начался с того, что Иван Яковлевич в пять утра явился на стойку медсестры и спросил у сонной девушки в белом халате, какой прогноз погоды обещали на ближайшие дни, затем выпросив у нее полуразгаданный сканворд с карандашом, вернулся обратно в палату, где все еще спали. Не дав ума сканворду в течение двух часов, он словно соскучившись по общению с людьми, забросил сканворд в тумбочку и принялся яро участвовать во всех разговорах которые к тому времени уже основательно шли между его проснувшимися соседями по палате. Ближе к одиннадцати, в палату вошел не знакомый врач, который почему-то сразу же направился к Ивану Яковлевичу, хотя врачебный обход всегда начинался с пациентов, кровати которых стояли у двери. Внешний вид врача Ивану Яковлевичу показался уж сильно слащавым. Доктор вежливо представился, справился о его здоровье, померил давление, заглянул в зрачки, записал, что-то в свой блокнот, но перед тем как перейти к другому больному он склонился к Ивану Яквовлевичу, и надменно прошептал на ухо: