«Вам помочь?» – спросил он.
Я был готов расцеловать его.
Я только успел сесть в зале ожидания, как люди вокруг меня обернулись, чтобы посмотреть, как мимо нас проходит экипаж поезда. Это напоминало изображение аэропорта 1950-х годов: машинисты в безупречной униформе, в белых перчатках и с видом полного контроля над ситуацией, уверенные и идеальные проводницы.
Я прошел следом за ними в поезд и, обессиленный, погрузился в кресло. Почти тридцать шесть часов пролетело с тех пор, как я вышел из дому в Эдинбурге, и я попытался освободить мысли и тело от накопившегося за это время напряжения. Я выглянул в окно в надежде увидеть что-то интересное, но в течение нескольких часов поезд только мчался сквозь безликий пейзаж – недостаточно обработанный, чтобы быть похожим на фермы, и недостаточно пустой, чтобы быть пустыней. Это была просто земля, и она простиралась на сотни и сотни миль.
Измученный и подавленный. Не так мне хотелось чувствовать себя накануне самого длительного забега в моей недолгой карьере бегуна.
Я принимал участие в более престижных мероприятиях, например, во всемирно известном Марафоне в песках в Марокко, признанном во всем мире самым жестким соревнованием на земле. Я дважды вместе с полутора тысячами других бегунов пересекал пустыню Сахару при температуре, поднимавшейся выше 50 градусов днем и опускавшейся до 5 градусов ночью. Я даже занял почетное тридцать второе место во второй раз. Но с тех пор прошло пятнадцать месяцев, и многое изменилось.
Я начал замечать изменения во время второго 250-километрового забега по пустыне Калахари в Южной Америке. Я слишком, даже чрезмерно усердствовал, чтобы прийти к финишу вторым, впервые в жизни заняв призовое место в многодневном забеге. Я пил недостаточно жидкости, в результате чего моя моча приобрела цвет кока-колы. Когда я приехал домой, врач сказал мне, что из-за недостатка жидкости мои почки сморщились, а тряска при беге привела к их ушибам и вызвала появление крови в моче.
Через несколько месяцев я стартовал в другом забеге с учащенным сердцебиением. Я почувствовал, что сердце дико колотится, и буквально свалился с ног от приступа тошноты и головокружения.
Обе эти проблемы вернулись почти сразу, когда я начал забег в Марафоне в песках. Естественно, я не обращал внимания на боль и бежал, игнорируя ее, до самого финиша, куда я попал среди первых пятидесяти участников. Но проблема состояла в том, что я так усердствовал, что, после возвращения домой у меня каждый раз при ходьбе, не говоря уже о беге, начинались дикие мучительные спазмы подколенного сухожилия.
Сначала я отдыхал несколько месяцев. Затем еще несколько месяцев я обходил физиотерапевтов, каждый из которых говорил мне одно и то же, одно и то же: вам нужно попробовать новый комплекс силовых и общеукрепляющих упражнений. Я перепробовал все упражнения, и ничего не помогало мне снова вернуться к бегу.
Мне потребовалось больше полугода, чтобы найти физиотерапевта и тренера, имевших опыт работы с бегунами, которые поняли, в чем причина проблемы: я неправильно бегал. Из-за своего роста – во мне более ста восьмидесяти сантиметров – длинный, равномерный размашистый шаг давался мне легко и естественно, но при этом я не использовал все мышцы, которые должны использоваться во время бега, что и приводило к резким, болезненным спазмам.
Забег в Китае был моей первой возможностью испытать новый, быстрый, короткий шаг в жестоком соревновании. В целом, я чувствовал себя прекрасно. Дома я мог часами непрерывно бегать, не чувствуя боли, и в этот раз я более серьезно соблюдал специальную диету перед соревнованием. В течение предыдущих трех месяцев я совсем не употреблял алкоголь и вредные продукты, питаясь, главным образом, курятиной с овощами. Я даже стал пить меньше кофе в надежде, что это поможет избавиться от учащенного сердцебиения.
Если бы все мои усилия увенчались успехом, и мне бы удалось добиться в Китае тех результатов, на которые я считал себя способным, я бы поучаствовал в следующем престижном забеге, который организаторы запланировали на этот год – по соляным равнинам Атакамы в Чили. Если бы я победил и здесь, это означало бы, что я в отличной форме и могу вернуться к Марафону в песках в следующем году и всерьез заявить о себе.
Я был первым пассажиром, сошедшим с поезда в Хами, и оказался впереди толпы, хлынувшей к выходу. Вот это уже лучше, – подумал я.
Охранник на контрольно-пропускном пункте быстро положил конец моему радостному настрою.
«Что вы здесь делаете?»
Я видел на улице длинную очередь из такси, ждущих у тротуара пассажиров моего самолета, которые сейчас разберут их. Я пытался рассказать охраннику о забеге и объяснить, что мне нужно поймать такси, но осознавал, что все это бесполезно. Он непонимающе переводил взгляд с моего лица на паспорт, а затем знаком показал мне пройти за ним в трейлер, служивший ему офисом.
Я полчаса объяснял, для чего нужны все пакетики с энергетическими гелями и сублимированными продуктами, и не уверен, что даже после этого он поверил мне. Я думаю, он отпустил меня главным образом потому, что просто устал от меня.
К тому времени как я вышел и подошел к месту стоянки такси, толпа уже исчезла. И такси тоже.
Великолепно.
Я стоял один у дороги и ждал. Я устал и хотел, чтобы это абсурдное путешествие закончилось.
Через несколько минут подъехало такси. Перед отъездом из Урумчи я напечатал адрес своего отеля на китайском, и, показав его девушке-водителю, с удовольствием отметил, что она поняла, где это. Я забрался на заднее сиденье, вжался коленями в металлическую решетку и закрыл глаза, когда машина тронулась.
Проехав всего пару сотен футов, машина остановилась. К нам подсаживался еще один пассажир. Просто плыви по течению, Дион. Я не видел смысла жаловаться. По крайней мере, до тех пор, пока она не повернулась ко мне, показав на дверь и ясно дав понять, что второй пассажир – гораздо более желанный клиент, и меня в такси больше не хотят видеть.
Я побрел назад, потратил еще двадцать минут на неизбежные проверки, и еще раз, один, занял очередь на пустынной стоянке такси.
Наконец приехало еще одно такси. Водитель был улыбчив и вежлив, и точно знал, куда ехать. На самом деле, он вел себя настолько уверенно, что, когда спустя десять минут мы подъехали к большому серому зданию, я даже не подумал проверить, то ли это место. Я просто отдал деньги, вынул свою сумку, и он уехал.
И только войдя в здание, я понял, что это абсолютно не то место. Это был не отель, а офисный центр. Офисный центр, в котором никто не говорил по-английски.
В течение сорока минут я пытался объясниться с работниками офиса, они пытались объясниться со мной, и их телефонные звонки непонятно кому абсолютно не помогали нам добиться взаимопонимания. Затем я случайно увидел, как мимо здания медленно проезжает такси, схватил свою сумку, выбежал на улицу и начал умолять таксиста отвезти меня к нужному месту.
Через полчаса, стоя и глядя на пустую кровать бюджетного отеля, который заказали для нас организаторы забега, я громко произнес торжественную клятву.
«Никогда больше ноги моей не будет в Китае».
Не то чтобы я был расстроен из-за невозможности нормально общаться. Не то чтобы меня беспокоила боль в мышцах и серьезная усталость. Весь день я всячески старался побороть беспокойство, но из-за этой череды неудач я в конце концов начал нервничать. В этом не было логики и не было смысла. Я снова и снова напоминал себе, что у меня было достаточно времени, чтобы добраться из Пекина к месту начала забега, и понимал, что даже если бы я пропустил поезд, то все равно нашел бы способ все уладить. И в глубине души я знал, что все переживания предыдущих нескольких дней будут забыты, как только я начну бег.
Но, несмотря на это, приехав в отель возле штаба организаторов, я нервничал больше, чем когда-либо перед забегом. И не поездка была причиной моего беспокойства, и не мысли о предстоящих физических испытаниях. Это было нечто гораздо, гораздо более глубокое.
Это был страх, что это окажется моим последним забегом, и страх, что, может быть, мне никогда не удастся выиграть забег – победа была для меня единственной мотивацией к бегу.
Вторник, 3 января 1984 года. День после моего девятого дня рождения. В этот день я впервые понял, насколько быстро может меняться жизнь. Стоял великолепный летний день, пронизанный прекрасным солнечным светом, из тех дней, что бывают только в Австралии. Утром я тренировался прыгать на велосипеде через какие-то препятствия, которые построил для этого, мама с папой читали газеты, а моя трехлетняя сестра играла во дворе возле бабушкиной квартиры на первом этаже в дальнем конце дома. Мне наконец-то удалось идеально сделать сальто на трамплине, а после обеда мы с папой пошли играть в крикет, захватив биты и несколько старых мячей. Он только что выздоровел после бронхита, и наконец, впервые за долгое время, смог выйти из дому, чтобы поиграть со мной. Он учил меня, как правильно держать биту, чтобы ударить по мячу достаточно сильно и послать его так высоко, чтобы он пролетел над травой и вылетел за дальнюю границу нашего участка.
Когда в тот вечер я наконец зашел в дом, он был наполнен ароматами еды, которую готовила мама. Она долго выдерживала на пару шоколадный пудинг, а соус болоньезе получался у нее таким насыщенным, что я открывал кастрюлю и вдыхал аромат, пока лицу не становилось нестерпимо горячо.
Это был замечательный день.
Как все дети в этом возрасте, когда пришло время ложиться спать, я говорил, что совсем не устал, но вскоре уже клевал носом и сквозь сон слышал, что мама уходит на занятие по аэробике, как всегда по вторникам, а папа смотрит крикет по телевизору, убавив звук.
«Дион!»
Мне не хотелось просыпаться. Было темно, и я никак не мог вырваться из увлекательного сна.
«Дион!» – снова услышал я голос отца. В доме не было никаких других звуков, не было слышно ни телевизора, ни маминого голоса.
Я не знал, почему он так звал меня, и позволил себе снова уснуть.
Не знаю, сколько еще времени папа продолжал звать меня, пока, наконец, я не понял, что нужно встать и узнать, что ему нужно.
Он лежал на кровати, под простыней. Когда я вошел, он не смотрел на меня, и мне не хотелось проходить в комнату. Его дыхание звучало так, словно ему приходилось использовать все оставшиеся силы, чтобы глотнуть хоть немного воздуха. Что-то подсказывало мне, что ему действительно плохо.
«Быстро иди позови бабушку, Дион».
Я побежал вниз и постучал в бабушкину дверь.
«Бабушка, выйди, – сказал я. – Папа просит, чтобы ты пришла. Ему плохо».
Она тут же вышла, и я пошел по лестнице следом за ней. Помню, что думал, что она работала раньше медсестрой, значит, с папой будет все хорошо. Когда мне или моей сестре Кристи случалось пораниться, бабушка всегда занималась нашими ранами и смешила нас рассказами о своей работе в госпитале для ветеранов войны, где она была старшей медсестрой. Это была решительная женщина, настоящий боец, и мне казалось, что в ее руках сосредоточена сила, способная унять любую боль и прогнать все болезни.
Увидев папу, она пошла вызывать «Скорую». Пока она звонила, я оставался с ним, но, вернувшись, она велела мне выйти из комнаты.
Кристи спала в соседней комнате. Я стоял и смотрел на нее, вслушиваясь в затрудненное дыхание отца. Я никогда не слышал, чтобы бабушка говорила таким голосом. «Гарри, – говорила она чуть громче, чем обычно. – «Скорая» едет. У тебя приступ астмы. Спокойно, Гарри. Оставайся со мной».
От шума Кристи проснулась и расплакалась. «Папе плохо, Кристи, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, как у бабушки. – Но врачи уже едут».
Услышав, что «Скорая» подъезжает, я помчался через прихожую, чтобы открыть дверь. Я увидел, как парамедики понесли носилки и дыхательный аппарат наверх по лестнице. Потом, через несколько минут, я молча смотрел, как мама вбежала в дом. Я вслушивался в мамины рыдания, доносящиеся из спальни, не понимая, что это значит. Когда через несколько минут они вывозили папу из дому, мне не хотелось смотреть на него. Он все еще пытался дышать, его голова тряслась. Я слышал, как скрипело одно из колес, когда мимо меня провозили носилки.