Две параллели

5:25.

Звонок будильника вырвал Максима из сна, где он стоял на краю огромной, покрытой инеем трубы. Он выключил его, не открывая глаз, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Потом повернулся к окну.

За стеклом была привычная ему картина: предрассветная синева, белый снег, тихо спускавшийся с неба и уже успевший лечь тонким слоем на подоконник. Мир за окном был неподвижен, чист и безлюден. Именно таким он ему нравился.

Он глянул на время на телефоне. Пять двадцать пять. Ещё есть время.

5:35.

Он прошёл в ванную, щурясь от яркого света. Минут пять просто стоял у раковины, опираясь ладонями о холодный фаянс, глядя в зеркало на своё отражение – бледное, с отметинами от подушки на щеке. Недосып висел тяжёлой пеленой. Потом вздохнув, включил воду и начал привычный ритуал: зубы, ледяная вода на лицо, попытка пригладить светлые, непослушные волосы. Всё на автопилоте.

5:50.

На кухне его уже ждала мама в старом халате, с кружкой чая в руках. На столе дымилась тарелка овсяной каши.

– Доброе утро, сынок, – её голос был хрипловатым от сна, но в нём слышалась привычная забота. – Как спал?

– Нормально, – буркнул Макс, садясь за стол.

– Опять тебе эти маршрутки да электрички… Не замёрзни хоть. Погода сегодня нелётная.

– Я в курсе.

– Всё, садись кушай, не торопись, – мама погладила его по голове, когда он наклонился над тарелкой. Её прикосновение было тёплым и тяжёлым. Он кивнул, принимаясь за еду.

В его мыслях, пока он ел: «Новые одноклассники… Опять придётся вписываться. Смотреть по сторонам, как все друг друга знают, а ты лишний. Может, сегодня удастся пройти невидимкой? Просто сесть, отсидеть и слиться со стеной. Главное – никаких проектов, никаких выступлений. Только тишина и свой мир в наушниках».

6:05.

Он вышел на улицу. Воздух врезался в лёгкие, свежий, колкий, декабрьский. Он натянул капюшон, засунул руки в карманы, нащупав там ключи и шуршащую упаковку жвачки. Потом достал наушники. В ушах ударила знакомая гитарная переборка – «Судно». Он сделал ещё одно привычное движение – проверил карман фоторюкзака, висевшего через плечо. Твёрдый прямоугольник фотоаппарата был на месте. Спокойствие. Всё в порядке.

Первая маршрутка была полупустой. Макс уселся у окна, упёршись лбом в холодное стекло. За окном плыл сонный Заводской район: знакомые до боли пятиэтажки, похожие на застывших серых великанов, редкие ёлки во дворах, украшенные ещё в ноябре, уже припорошенные свежим снегом. Он не фотографировал. Просто смотрел, сливаясь с ритмом музыки, наблюдая, как город медленно просыпается: в одном окне зажёгся свет, из подъезда вышел человек с собакой, проехала уборочная машина, оставив за собой чёрный след на белом.

Ж/д станция «Зареченск-Пассажирский».

Он вышел на перрон. Здесь было больше жизни: народ кучками ждал электричку, разговаривая, куря в стороне. Воздух пах дизелем и морозом. Макс отошёл подальше, к краю платформы. Вдалеке, в утренней дымке, уже виднелись огни подходящего состава. Он достал телефон, переключил трек. Его плейлист – Molchat Doma, «Кино», Pathetic, «Чернозём и Звёзды», Буерак – стал саундтреком к этому движению, к этому переходу из одного мира в другой. Две остановки на электричке в толчее чужих людей, потом снова маршрутка. За это время плейлист прокрутился до конца. Чувство было знакомым: лёгкая тоска от дороги и музыки смешивалась с тихим счастьем от уединения внутри себя. Он включил всё заново.

6:50. Школа №4.

Он вышел на пустующую площадь перед школой. Было ещё темно, фонари не выключили, и их свет отражался в свежем снегу, делая всё вокруг синеватым и нереальным. Макс остановился, переводя взгляд на здание школы. Оно стояло тёмным, неподвижным монолитом – ни в одном окне не горел свет. Ни души у входа.

«Сторож ещё не включил освещение, – мелькнуло у него. – Значит, и пускать рано».

Идти внутрь, в предрассветную темноту пустых коридоров, где пахнет пылью, старой краской и вчерашними обедами из столовой, ему не хотелось категорически. Да и зачем? Сидеть в полумраке класса, слушая, как за стенами поскрипывает одинокий дежурный? Спасибо, но нет.

«Ладно, – подумал он, уже разворачиваясь. – Значит, есть время. Настоящее».

Он свернул не в двор новостроек «Южный», а пошёл вдоль забора школы, вглубь спального района, туда, где ещё сохранились островки старого Зареченска. Его шаги хрустели по насту, оставляя чёткие отпечатки на нетронутом снегу тротуара. В наушниках сменилась композиция, зазвучали меланхоличные синты, идеально ложившиеся на этот пейзаж.

Через пять минут он вышел к кварталу пятиэтажек 70-х годов постройки. Здесь не было аккуратных детских площадок и кондиционеров. Здесь были облупившаяся штукатурка, ржавые балконы, заставленные старыми рамами и ящиками, и призрачные контуры газовых труб на стенах. Для других – унылые развалины. Для него – архив. Архив жизни, которая уходит, оставляя после себя следы, как этот снег – временный, но сейчас единственно настоящий.

Он остановился у первой же панельки. Снял перчатку, почувствовав знакомый вес в руке. Его фотоаппарат был компактным, видавшим виды, но именно в этой обыденности была его прелесть – он не привлекал внимания, был продолжением руки. Приподнял его к глазам.

Кадр первый: окно на первом этаже. За ним виднелась гирлянда из крупных разноцветных лампочек, уже выключенная, но ещё не снятая. Сквозь морозный узор на стекле она казалась расплывчатым воспоминанием о празднике. Щелчок.

Кадр второй: дверь подъезда. Краска облупилась до дерева, кто-то давно написал на ней маркером «Здесь был Витя», а поверх, уже баллончиком, вывел неразборчивый тег. История на истории. Щелчок.

Он обошёл дом, находя новые детали: сосульку, выросшую из трещины в водостоке, как сталактит в пещере; старую автомобильную покрышку, превращённую в клумбу и теперь наполненную снегом; следы птичьих лапок на чистом снегу у стены – цепочку, ведущую в никуда.

С каждым щелчком затвора внутреннее напряжение, с которым он ехал сюда, таяло. Мир сужался до прямоугольника видоискателя, до игры света и тени на шершавой бетонной поверхности, до поиска геометрии в хаосе повседневности. Это был его диалог с городом. Без слов. Самый честный из возможных.

Прошло минут двадцать. Небо на востоке из сине-чёрного стало индиговым, потом лиловым. В окнах панелек начали зажигаться первые жёлтые квадратики – город просыпался. Макс опустил фотоаппарат, вдруг осознав, что у него застыли пальцы. Он сунул руки в карманы, постоял ещё мгновение, глядя на свой последний кадр – тень от пожарной лестницы, падавшая на снег в виде идеальной решётки.

Потом повернулся и пошёл обратно к школе. Теперь он был готов. Наполненный тишиной, красотой упадка и странным чувством выполненного долга. В его рюкзаке лежали не просто снимки. Лежали доказательства: этот мир, его мир – реален. И он, Максим, – его летописец.

Когда он снова вышел на площадь, в нескольких окнах школы уже горел свет. Люди начали подходить. Его уединение закончилось. Пора было возвращаться к людям.

7:10. «Южный», дом 24.

Полина проснулась оттого, что в глаза ударил резкий свет из окна. Она потянулась, ощущая под одеялом остаточное тепло сна, и повернулась к окну. За стеклом расстилалась глубокая зимняя синева – предрассветная, чистая, почти акварельная. Это зрелище на секунду подняло ей настроение. «Красиво», – мелькнуло в голове.

Она встала, накинула халат и босиком прошла на кухню в надежде на запах кофе и мамин голос. Но кухня была пуста. Тишину нарушало лишь размеренное тиканье часов. На столе, прижатая пустой кружкой, лежала записка на листке, вырванном из блокнота. Аккуратный, уставший почерк:

«Полиночка, еда в холодильнике. Приходится задержаться на работе. Приду домой не позже четверга. Целую, любимая. Мама».

Она перечитала трижды. Сначала просто глазами, потом – пытаясь найти между строк что-то ещё: обещание, извинение, хоть какое-то тепло. Но там были только факты: еда, работа, четверг. Сегодня был вторник. Значит, два дня полного одиночества. Острое, знакомое чувство пустоты разлилось под рёбрами, сжимая горло. Она скомкала записку, бросила в мусорное ведро, потом передумала, разгладила и положила в карман халата. Бессмысленный жест.

Завтрак прошёл в тишине. Она ела стоя у окна, глядя на ту же синеву, которая теперь казалась не красивой, а бесконечно холодной.

К 7:20 она была готова. На ней была её новая школьная форма – тёмная юбка-плиссе, светлая блузка и тёплый жилет, купленные матерью совсем недавно. Всё идеально сидело, было модно и «как у всех из её круга». Она поправила воротник, взглянула в зеркало в прихожей. Отражение отвечало ей пустым, отстранённым взглядом. Щит был надет. Можно было выходить.

7:25.

Как только она вышла из подъезда, её пронзил насквозь резкий, колючий ветер. Он забился под жилет, обжёг щёки. Мысль идти пешком тридцать минут умерла мгновенно. «Такси или автобус. Только не пешком». Она потуже затянула шарф и быстрым шагом направилась к остановке.

Через пять минут она уже выходила у школьных ворот. И тут её взгляд зацепился за странную фигуру в соседнем дворе. Высокий, нескладный парень в потрёпанной парке, с капюшоном на голове. В его руках был небольшой, потрёпанный на вид фотоаппарат – не громоздкая профессиональная техника, а скорее утилитарный инструмент. Он медленно ходил по снегу, снимая… панельки? Серые, скучные панельки.

Полина скривила губы. Странный, – мелькнуло в голове. Ну и кадр. Дворник-эстет. Она отвернулась, как от нелепой помехи.

В этот момент её окликнули:

– Поля! Привет!

Она обернулась. К ней почти бежали Алиса и Софья, раскрасневшиеся от мороза, с сияющими глазами. Они тепло обнялись, и на мгновение от их смеха и близости в груди оттаял тот холодный комок.

– Слышала, Катя с Сергеем в кино вчера ходили? Одни! – тут же, не переводя дух, защебетала Алиса.

И они, сплетясь в неразрывную, шумную стайку, двинулись к школе, отбрасывая в морозный воздух облачка смеха, сплетен и того ощущения «своей стаи», которого Полине так не хватало дома.

Макс услышал этот смех. Поднял голову от видоискателя своего небольшого, старенького фотоаппарата – подарка отца, купленного когда-то с рук. Корпус аппарата был потёрт на углах, но чистый, будто его берегли. Увидел ту самую Полину в новой форме – яркую, недосягаемую, окружённую своим блестящим эскортом. Они обнялись, и этот жест выглядел таким естественным, таким «другим миром». Он быстро опустил взгляд, сделав вид, что настраивает объектив. Его утреннее умиротворение испарилось, сменившись знакомым чувством чужеродности.

В 7:35, когда двор окончательно опустел, он спрятал фотоаппарат в рюкзак и, глубоко вздохнув, побрёл к школьным дверям. Навстречу новому дню, который уже нёс в себе семя будущего столкновения.

Глава 2. Несчастливый номер

7:40. Школа №4, гардероб.

Полина, Алиса и Софья влетели в раздевалку, принося с собой морозный воздух и поток слов.

– …и он взял меня за руку! Представляешь? Прямо на площади, при всех! – щебетала Алиса, скидывая пуховик. Её глаза блестели от восторга.

– Ну и? – Полина развязывала свой фирменный шарф, её голос звучал ровно, с лёгкой, привычной долей скепсиса. – Держал, как портфель, или как-то… с чувством?

– С чувством, конечно! Пальцы переплел! – Алиса показала на своих, демонстрируя технологию.

– Ого, прогресс, – фыркнула Софья, поправляя чёлку. – А ты что, Поля, не слышала? Катя-то наша, оказывается, не дремлет. В субботу её видели в «Меркурии» с Сергеем. И тоже, между прочим, за ручку.

Полина замерла на секунду, вешая куртку. Катя? Скромная, тихая Катя из параллельного класса, которая обычно растворялась у стенки? И Сергей – тот самый высокий, уверенный в себе баскетболист из девятого «А», на которого заглядывались многие.

– Серьёзно? – в её голосе появились нотки живого, острого интереса. – Сергей из девятого «А»? Тот, который в прошлом месяце выиграл городские соревнования?

– Он самый! – подтвердила Алиса, понизив голос. – Лена своими глазами видела. Говорит, гуляли у фонтана, смеялись, как самые настоящие.

В груди у Полины что-то неприятно ёкнуло. Не злость, а скорее… досадное удивление, граничащее с лёгкой, щемящей ревностью. «Катя? Не может быть. Она же… незаметная. И он с ней?» Эта мысль казалась абсурдной. Сергей был популярным, заметным. А Катя… Катя была из другого измерения. И вдруг эти измерения пересеклись, нарушив негласный школьный порядок. Внезапно Катя из нейтрального фона превратилась в невидимую соперницу, существование которой Полина даже не рассматривала.

– Надо же, – протянула она, и в её тоне появилась холодная, аналитическая жилка. – Интересно, насколько это серьёзно? Она же, кажется, от одного его взгляда должна терять дар речи.

– Сомневаюсь, что надолго, – тут же откликнулась Софья, словно читая её мысли. – У них слишком разные… социальные круги.

– Возможно, – сказала Полина, но внутри уже змеилась неприятная мысль: «А вдруг? Вдруг это всерьёз?»

Они обсуждали это ещё минут десять, переодеваясь. Но теперь Полина участвовала в разговоре механически. Её мысли были там, у воображаемого фонтана, где две непересекающиеся линии – Катя и Сергей – вдруг сошлись.

7:55. Второй этаж, кабинет.

Поднявшись на второй этаж, Полина, Алиса и Софья зашли в кабинет. В классе было почти пусто, лишь пара человек копошились у своих парт. Полина повесила свой стильный рюкзак на спинку стула на своём месте – третья парта в левом ряду, у самого окна – и, не присаживаясь, тут же вышла обратно в коридор вместе с подругами. Её новая, безупречная форма мягко шуршала при движении. В коридоре уже начинала собираться предурочная толпа – шумная, оживлённая. Здесь было её настоящий место: в центре внимания, в потоке новостей и взглядов, где можно было наблюдать, оценивать и быть оценённой. Она прислонилась к стене рядом с Алисой, и в уголках её губ играла лёгкая, привычная ухмылка – след от сплетен и чувства собственного превосходства.

В то же время. Коридор, в нескольких метрах от них.

Максим поднялся наверх одним из первых. Он не пошёл сразу в класс, а прислонился к стене у окна в дальнем конце коридора. Отсюда открывался вид на лестничный пролёт, откуда доносился гул детских голосов – первоклашки сновали внизу, как весёлый, неугомонный рой.

«Хорошо им, – подумал Макс. – Ещё не успели понять, что школа – это клетка с правилами. Для них это просто большая комната, где можно бегать».

Он наблюдал. Коридор постепенно заполнялся: кто-то спешил в класс, кто-то стоял кучками, громко смеясь и перебивая друг друга. Он видел лица, мелькавшие перед ним: скучающие, весёлые, надменные. Мир, в который ему предстояло встроиться. «Как будто смотрю документальный фильм про другой вид», – мелькнуло у него в голове. В кармане он перебирал ключи, стараясь выглядеть занятым, чтобы не привлекать внимания.

Быть частью стены – его лучшая тактика.

И тут его взгляд зацепился за одного парня. Тот стоял чуть поодаль, прислонившись к противоположной стене, и что-то оживлённо рассказывал соседу. Невысокий, с хаотичной, но стильной причёской. Но дело было не в причёске. Дело было в выражении лица – открытом, спокойном, без тени той наигранной бравады, которой щеголяли многие парни вокруг. Он улыбался, и улыбка эта достигала глаз, делая их живыми и добрыми. «Интересный, – подумал Макс. – Не похож на остальных. На него можно смотреть, не чувствуя, что тебя сканируют и оценивают».

Он оттолкнулся от стены и, преодолев лёгкое внутреннее сопротивление, пересек коридор.

– Привет, – сказал Макс, останавливаясь на почтительном расстоянии.

Парень обернулся, улыбка слегка смягчилась, но не исчезла.

– Привет.

– Меня Максим зовут. Я новенький.

– Дима, – коротко представился тот и кивнул, без тени настороженности или показного интереса. «Просто „Дима“. Без лишнего шума», – с облегчением подумал Макс.

– В первый день всегда непросто, – сказал Дима, глядя на него внимательно, но без давления. – Особенно в середине года. Все свои круги уже образовали.

– Да, ощущение такое, – согласился Макс, удивлённый прямотой. – Как будто опоздал на свой же поезд.

Дима хмыкнул.

– Поезд тут один – до конца одиннадцатого класса. Ещё успеешь запрыгнуть. Просто вагон нужно подобрать под себя.

Макс почувствовал, как внутри что-то откликается на эти слова. Просто, без пафоса.

– А в каком ты вагоне, если не секрет? – рискнул он спросить.

– В тихом, – улыбнулся Дима. – Без громкой музыки и толпы. Больше люблю одного походить, в парке нашем, или с одним-двумя людьми.

– Похоже на мой маршрут, – сказал Макс, и это была правда.

Дима посмотрел на него оценивающе, потом кивнул, как будто поставил мысленную галочку.

– Ну что ж, раз маршруты совпадают, можем попробовать идти вместе. Если хочешь.

– Хочу, – ответил Макс быстро, почти не думая. И внутри что-то ёкнуло – смесь неловкости и настоящего облегчения. Островок. В этом бурлящем, чуждом море у него появился свой островок.

8:00. Звонок.

Резкий, пронзительный звук разрезал воздух. В ту же секунду коридор ожил суетливым, почти паническим движением. Все, кто секунду назад небрежно болтали у стен, ринулись к дверям своих кабинетов. Слышны были торопливые шаги, одёргивание рюкзаков, приглушённые возгласы: «Быстрее, Татьяна Николаевна уже идёт!». Уважение к классной руководительнице было смешано со здоровой долей страха – опоздать на её классный час считалось тактической ошибкой высшего порядка.

Макс зашёл в класс одним из последних, следом за Димой. Он не видел, как Полина с подругами, ускорив шаг, вплыли в класс уже после звонка и заняли свои места.

В класс вошла Татьяна Николаевна. Тишина наступила мгновенная, почти физически ощутимая.

– Дети, послушайте меня внимательно, пожалуйста. У нас в классе новенький мальчик. Относитесь к нему вежливо и уважительно.

Десятки глаз устремились на Максима. На секунду ему стало жарко. «Невидимость. Сейчас её не будет. Придётся быть мишенью». Он заставил себя смотреть в окно, на знакомую ветку, но чувствовал каждый взгляд на себе.

– Максим, – обратилась к нему учительница, окинув взглядом почти полный класс. – Садись, пожалуйста, к Полине. Я думаю, вы найдёте общий язык.

Тихий, сдавленный смешок прокатился по рядам. Макс, глотая комок, двинулся к указанной парте. Он был высоким, светловолосым, в обычной школьной рубашке и тёмных штанах. Полина не смотрела на него. Она выводила что-то в тетради, отгородившись стеной из идеально уложенных волос.

Мысль Макса, пока он идёт: «Полина. Та самая, что утром со смехом прошла. Сидит с королевской осанкой. Волосы – будто из рекламы. И эта форма… новая, с иголочки. Интересно, она когда-нибудь видела, как иней налипает на ржавую арматуру? Сомневаюсь. Её мир – это глянец и смешки. А я сейчас сяду и испачкаю его своим присутствием».

Он придвинул стул. В этот момент Полина, услышав шум, наконец подняла голову. Её взгляд – сначала рассеянный, ещё хранящий следы той самой ухмылки – встретился с его. И улыбка на её лице исчезла. Растворилась, будто её и не было. Вместо неё на прекрасном лице появилось холодное, настороженное равнодушие.

Как только он уселся, скрипя стулом, она, не отводя взгляда от тетради, произнесла чётко и тихо:

– Я к тебе не пристаю. Ты ко мне – тоже. Хорошо?

Голос был ровным, холодным, как стёклышко.

– Угу, – буркнул он в ответ, глядя прямо перед собой. Это короткое, обрубленное «угу» прозвучало на удивление грубо, даже для него самого. В нём была вся его досада на ситуацию, на этот смешок класса, на её ледяной тон.

Мысль Полины, когда он сказал «угу»: «Угу. Какая оригинальность. Новенький. Из „Заводского“, судя по всему. Посадили ко мне. Прекрасно. Теперь все будут пялиться. И он тут будет сидеть, своим видом портить всю эстетику ряда. Главное – не мой круг. Пусть сидит и молчит. Только бы не пытался заговорить при всех». Она украдкой, под предлогом поправки шарфа, бросила на него быстрый взгляд. «Высокий. Светлые волосы. Лицо… обычное. Непримечательное. Глаза смотрят куда-то вдаль, будто его тут нет. Странно».

Она отвернулась и тут же, наклонившись к Алисе, что-то быстро прошептала. Та фыркнула. Потом Софья обернулась, и между ними завязался тихий, оживлённый шёпот, прерываемый сдавленными смешками. Полина показывала глазами в сторону Макса, потом снова отворачивалась, прямая улыбку.

– Девочки, – раздался спокойный, но чёткий голос Татьяны Николаевны. Она не повышала тона, но в её интонации была сталь. – У нас идёт классный час. Вам есть что сказать всему классу?

Шёпот мгновенно прекратился. Полина выпрямилась, приняв образцово-невинный вид. Тишина воцарилась полная.

Татьяна Николаевна обошла учительский стол и села на его край, сложив руки на коленях. Учебников на партах не было – классный час был временем для разговоров, объявлений и, как все знали, нравоучений.

– Сегодня мы поговорим о важном, – начала она, и её голос стал мягче, но не потерял твёрдости. – О внимании друг к другу. О том, как легко человека сделать изгоем одним неосторожным словом или взглядом. И как трудно потом исправить эту ошибку.

Она говорила неспешно, глядя то в одну, то в другую часть класса. Макс сидел, уставившись в стол, но её слова странным образом ложились прямо на его сегодняшнее состояние. «Изгой. Невидимка. Тот, кто не вписался».

– В нашем классе теперь будет на одного человека больше, – продолжила учительница, и её взгляд мягко остановился на Максе, а потом обвёл всех. – И это наша общая ответственность – сделать так, чтобы он не чувствовал себя лишним. Потому что школа – это не только уроки. Это первое в жизни общество, где вы учитесь быть людьми.

Макс почти не слушал дальнейшее. Он думал о том, как бы поскорее вернуться домой, чтобы снять закат над промзоной. Или погулять с Димой. Всё, что угодно, только бы не сидеть здесь, под прицелом полускрытых взглядов, рядом с этой ледяной статуей в новой форме, от которой веяло таким же холодом, как от гладких панелек её дома.

Но статуя, как он уже невольно заметил, во время речи Татьяны Николаевны перестала нервно перебирать шарф. Она сидела неподвижно, устремив взгляд куда-то в пространство перед собой, и на её лице не было ни привычной ухмылки, ни холодного равнодушия. Было просто… внимание. Или его видимость. В этом было что-то человеческое, неидеальное. Что-то, что не вписывалось в её безупречный образ. Что-то, что напоминало трещину в свежеокрашенной стене. Маленькую, но уже видимую.

Глава 2. Несчастливый номер

7:40. Школа №4, гардероб.

Полина, Алиса и Софья влетели в раздевалку, принося с собой морозный воздух и поток слов.

– …и он взял меня за руку! Представляешь? Прямо на площади, при всех! – щебетала Алиса, скидывая пуховик. Её глаза блестели от восторга.

– Ну и? – Полина развязывала свой фирменный шарф, её голос звучал ровно, с лёгкой, привычной долей скепсиса. – Держал, как портфель, или как-то… с чувством?

– С чувством, конечно! Пальцы переплел! – Алиса показала на своих, демонстрируя технологию.

– Ого, прогресс, – фыркнула Софья, поправляя чёлку. – А ты что, Поля, не слышала? Катя-то наша, оказывается, не дремлет. В субботу её видели в «Меркурии» с Сергеем. И тоже, между прочим, за ручку.

Полина замерла на секунду, вешая куртку. Катя? Скромная, тихая Катя из параллельного класса, которая обычно растворялась у стенки? И Сергей – тот самый высокий, уверенный в себе баскетболист из девятого «А», на которого заглядывались многие.

– Серьёзно? – в её голосе появились нотки живого, острого интереса. – Сергей из девятого «А»? Тот, который в прошлом месяце выиграл городские соревнования?

– Он самый! – подтвердила Алиса, понизив голос. – Лена своими глазами видела. Говорит, гуляли у фонтана, смеялись, как самые настоящие.

В груди у Полины что-то неприятно ёкнуло. Не злость, а скорее… досадное удивление, граничащее с лёгкой, щемящей ревностью. «Катя? Не может быть. Она же… незаметная. И он с ней?» Эта мысль казалась абсурдной. Сергей был популярным, заметным. А Катя… Катя была из другого измерения. И вдруг эти измерения пересеклись, нарушив негласный школьный порядок. Внезапно Катя из нейтрального фона превратилась в невидимую соперницу, существование которой Полина даже не рассматривала.

– Надо же, – протянула она, и в её тоне появилась холодная, аналитическая жилка. – Интересно, насколько это серьёзно? Она же, кажется, от одного его взгляда должна терять дар речи.