Две параллели

– Ну, водонапорная башня – это скучища, – скептически протянула Алиса, разбивая мои мысли. – Там же кроме кирпичей смотреть не на что. А сквер… да, можно. Особенно вечером, с подсветкой. Снять можно будет мило.

«Мило». Да. Именно так это и должно было быть. Мило, аккуратно, эстетично, на твёрдую пятёрку. Почему же тогда внутри скребла эта противная, беспокойная кошка? Как будто я снова надеваю этот идеально сидящий, но тесный где-то под рёбрами костюм «образцовой ученицы».

– Да, – просто ответила я, откладывая палочки. – Посмотрим. Завтра встретимся, обсудим. Двадцать минут – больше на это тратить не буду.

После «Меркурия»: тень сомнения

Когда мы вышли на улицу, ночь уже вступила в свои права. Фонари зажигали вокруг нас жёлтые островки света, в которых кружились редкие снежинки. Воздух снова уколол щёки морозом, свежим и чистым после спёртой атмосферы торгового центра. Мы медленно пошли в сторону их дома, продолжая болтать, но разговор уже потерял утреннюю лёгкость.

– В общем, с проектом алгоритм простой, – резюмировала Алиса, засунув руки в карманы пуховика. – Быстренько собрали материал, слепили презентацию, отстрелялись – и свободны. Главное, чтоб Владислав Владимирович не придрался к каким-нибудь мелочам.

– Ага, – согласилась Софья. – Лишь бы сдать и забыть.

Мы шли по тихому, хорошо освещённому району «Южный». Ровные тротуары, ухоженные фасады, дорогие иномарки у подъездов. И тут, неожиданно даже для самой себя, я выпустила в этот упорядоченный вечер свою мысль-диверсанта:

– А знаете что… Я, наверное, просто доверю всё этому Максу. Пусть делает, о чём хочет. Я не хочу в это вникать. Не хочу напрягаться.

Наступила та самая, знакомая по фильмам, секунда гробового молчания. Алиса и Софья переглянулись – быстрый, почти неуловимый взгляд полного непонимания, а затем уставились на меня. Их лица были похожи на чистые листы, на которых кто-то только что написал абсурдный вопрос.

– Ты чего это? – фыркнула Алиса первой, и в её голосе зазвучали нотки лёгкой паники, как если бы я suddenly announced, что ухожу в монастырь. – Вдруг он был троечником? Или, не дай бог, двоечником в прошлой школе? Сделает какую-нибудь ерунду, кривую презентацию, а отвечать-то тебе, отличнице! У тебя же средний балл… Ты его вообще видела? Он же выглядит как… – она поискала сравнение, – как тот тип, который в подворотнях фотографирует мусорные баки и ржавые гаражи для своего непонятного душевного удовлетворения.

Её слова ударили с той самой беспощадной, пренебрежительной точностью, которой я обычно пользовалась сама, оценивая чужие выборы и стиль. И от этого удара стало вдруг неприятно и стыдно. Не за него. За себя. За то, что я почти кивнула, почти согласилась с этой готовой, удобной оценкой.

– Ну… что ты, – быстро, почти резко парировала я, надевая обратно маску непоколебимой уверенности. – Тогда, конечно, всё возьму в свои руки. Как всегда. Это я просто… мысли вслух. Не обращайте внимания. Забейте.

Мы ещё минут сорок шли, болтая о новом сериале, о планах на выходные в торговом центре, о возможной поездке на каникулы. Но мой неосторожный комментарий повис между нами невидимой, но ощутимой трещиной. Он нарушил картину мира, в которой я всегда была на высоте, всегда контролировала ситуацию. Когда мы дошли до их дома – уютного двухэтажного коттеджа с гирляндой на фасаде, – мы попрощались привычными, отработанными жестами и словами: «Целую, пока, спите хорошо». Я повернулась и пошла прочь, чувствуя их взгляды у себя в спине.

Одиночество крепости

Дома, как я и ожидала, было тихо, пусто и идеально чисто. Тишина здесь была иного качества, чем на улице – густая, вязкая, звонкая в собственной пустоте. Я бросила сумку на диван в прихожей, прошла в свою комнату и повалилась на кровать, уставившись в белый потолок. Мысли, которых я избегала весь день, набросились на меня стаей: завтрашняя встреча, его молчаливое, но упрямое присутствие рядом за партой, насмешливый, оценивающий взгляд Алисы, и то странное чувство, когда я сказала про «доверю всё Максу» – в нём была не только лень, но и тень какого-то… освобождения. Сбросить ответственность. Позволить другому решать. Но это было страшно. Страшнее, чем получить четвёрку.

Чтобы заглушить этот внутренний шум, я встала и пошла на кухню. Автоматическими движениями поставила воду, насыпала макароны, натёрла сыр. Приготовила свой стандартный «ужин на одного» – макароны с сыром. Ела стоя у окна, глядя на тёмные, слепые окна соседних квартир. Вдалеке мерцала жёлтая коробка «Меркурия», того самого места, где завтра предстояла битва.

Потом заставила себя сесть за уроки. Математические задачи решались сами, формулы вписывались в тетрадь ровным, каллиграфическим почерком. По русскому нужно было сделать синтаксический разбор – монотонная, медитативная работа. «Записки охотника»… Я открыла книгу, пробежала глазами по строчкам, но слова не складывались в картины. «Пахнет свежестью… вечерняя заря…» Какая свежесть? Какая заря? У меня за окном – бетон, снег и свет фонаря. Я закрыла книгу. Сделаю потом. Или спишу.

Когда тетради были убраны в рюкзак, наступило то самое вакуумное время, которое я всегда боялась. Его нужно было чем-то заполнить, иначе наступали мысли. Я достала из нижнего ящика стола большой альбом для рисования и коробку с профессиональными карандашами разной мягкости – дорогой подарок мамы на прошлый день рождения. «Развивай талант, Полиночка», – сказала она тогда, и больше не спрашивала ни разу. Я никому не показывала эти рисунки. Это была моя тайная территория, где не было правил «презентабельности» и «мило».

Я открыла чистый лист. И начала рисовать. Не пейзажи, не портреты одноклассниц. Я рисовала интерьер своей же комнаты, но перспектива была намеренно сломана: стены расходились в разные стороны, пол уходил вверх, окно висело в воздухе отдельным куском. Потом стала рисовать лицо. Но не цельное. Оно собиралось из осколков разного стекла – матового, прозрачного, цветного, и между осколками были чёрные трещины. Потом – фонарь на пустой улице. Но свет от него падал не конусом, а трещинами, которые раскалывали асфальт, дома, небо, расходясь в бесконечность.

Я увлеклась. Время сжалось в точку. Существовал только шуршащий звук графита по шершавой бумаге, только борьба света и тени под кончиками пальцев. Здесь не нужно было быть идеальной, принимать решения, командовать. Здесь можно было ломать, искажать, выпускать наружу то, для чего у меня не было слов. Усталость копилась где-то в глубине, но руки работали сами, будто от них зависела жизнь.

Пока вдруг карандаш 6B не выскользнул из ослабевших, онемевших пальцев и не упал на паркет с глухим, одиноким стуком. Голова тяжело, неудержимо клюнула вперёд. Я попыталась поднять её, но веки были свинцовыми, мысли расползались в туман. Сознание поплыло, растворилось в огромной, всепоглощающей тишине квартиры. Я уснула прямо за столом, в узком луче настольной лампы, щека прижата к прохладной бумаге альбома, к незаконченному, искажённому миру, который был только моим.

Внешне – стандартный вечер успешной, популярной девочки: лёгкий шопинг, фуд-корт, болтовня с верными подругами. А внутри – тихая, почти неосознаваемая буря. Война между долгом «как надо», страхом «как все» и робким, едва проклюнувшимся желанием… выпустить контроль из рук. Перестать нести этот невыносимо-лёгкий груз безупречности. Хотя бы в одном дурацком школьном проекте. Хотя бы на двадцать минут.

Завтра в четыре надо быть в «Меркурии». И впервые за долгое время я шла на встречу, понятия не имея, чего ждать. Не от него. От себя самой.