Собиратели тишины

Камень, ножницы, бумага

Февраль 2019

В дверь постучали, даже не постучали – поскреблись, тихо и невесомо.

– Войдите, – произнёс Родионов, не отрывая взгляда от монитора и продолжая что-то сосредоточенно выстукивать на клавиатуре; как будто этот звук убаюкивал и погружал в особый чиновничий транс.

Вошла старушка с румяным от мороза лицом, робкая по первым жестам, но со взглядом добрым и озорным. Сама невысокая, подтянутая, из тех педантичных бабушек, что аккуратны в каждой детали скромного гардероба.

– Здравствуйте! Можно к вам?..

– Присаживайтесь. – Родионов указал на стул для посетителей. Головы так и не повернул, продолжая печатать что-то важное, судьбоносное.

Кабинет чиновника – особое пространство, сакральное для обычного человека. Здесь не бывает зевак и посторонних, каждый пришёл по своему маленькому важному делу, а положение просящего рождает невысказанную вслух униженность и виноватость: заранее, впрок, просто так.

– Чем могу? – Родионов наконец обернулся к посетительнице.

– Я ищу своего отца.

– Простите?

– Я ищу своего отца, Дмитриева Николая Васильевича.

– Извините, но вы не совсем по адресу. Это сектор социальной поддержки, я – его начальник, Родионов Кирилл Сергеевич. А поиском пропавших людей у нас занимаются органы правопорядка.

– Нет, нет, всё правильно. Я сейчас объясню. Мой отец погиб на войне 27 января 1944 года…

– Представьтесь, пожалуйста.

– Что?..

– Как я могу к вам обращаться?

– А… Дмитриева Лилия Николаевна, блокадница. Я всё-таки по адресу? – старушка победно улыбнулась.

– Теперь по адресу, – Родионов улыбнулся в ответ. – Расскажите всё с самого начала.

– Понимаете, мой отец погиб при обороне Ленинграда в 44-м году. Мать умерла еще раньше, в блокаду. Сама я ребёнком попала в детдом. В сентябре 42-го года меня с группой детей эвакуировали в Томскую область. Долго мы туда добирались, целый месяц… Да, всякое было. Дадут в дороге кусок сушёной картошки, а жевать – невозможно. Так и сосёшь его, как леденец. Детей много было в поезде, какие маленькие, ни имён, ни фамилий своих не знают, им потом уже в Томске воспитатели имена придумывали. Бывало, ещё кашу пшённую давали, но это редко, и на всех не хватало, и мы играли в камень, ножницы, бумага, – кто победит, тому каша, а проигравший – сухарь сосёт…

– Вы говорили, что ищете отца?

– Ах да… Так вот…

Родионов работал начальником сектора пятый год и чувствовал интуитивно, когда воспоминания захлёстывают пожилого человека, память делает бесценными картинки прожитого и идёт вспять. Если упустить момент – человек поплывёт на волнах событий, будет вспоминать всё новые детали и подробности, расскажет о своей жизни, о трагедиях и взлётах, победах и поражениях. Расскажет просто потому, что больше некому об этом рассказать.

– Отец погиб, но нам, детям, никто ничего не говорил. А я всё ждала. Идёт урок, а я сижу и думаю: вот сейчас откроется дверь, и войдёт мой фронтовик-отец, грудь в медалях… Почему-то прихрамывает. Не знаю почему, но мне казалось, что он должен прихрамывать после ранения. Войдёт, значит, и начнёт меня глазами искать. А детский дом у нас был в старинном здании, имение чьё-то бывшее… И в классе колонна стояла, а я, значит, как раз за этой колонной сидела. И он меня не видит, и я его не вижу. Вот он уже собирается уходить, но спрашивает на всякий случай: нет ли здесь Лили Дмитриевой? А я голос его услышу и закричу на весь класс: «Папа, папа!..» Такие вот наивные мечты у меня были. Уже война давно кончилась, а я ещё долго вздрагивала, когда кто-то в класс заходил, и голову тянула, чтобы выглянуть за колонну. Учительница злая у нас была, била указкой по рукам. И говорит постоянно на весь класс: «Наша Лиля опять в жирафа играет». Так это мне обидно слышать было…

– Так я-то чем могу вам помочь?

– Я к этому и веду, молодой человек, а вы меня перебиваете… Уже когда выросла, стала взрослой, я в Грузию поехала устраиваться на работу. В Ленинград меня не пустили. Говорили тогда: «Деревенская вошь, куда ползёшь?» А в Грузию поехала, потому что там тепло. Тёплых вещей-то у меня после детдома не было. Приехала на вокзал под вечер, а куда идти – не знаю. Так и заночевала на лавочке. Июнь месяц был. Помог один добрый человек, устроил меня официанткой в санаторий в Цхалтубо. Там я и познакомилась со своим ангелом-хранителем, Николаем Васильевичем Киселёвым. Он был первым секретарем обкома в Ростове-на-Дону, отдыхал в санатории вместе с супругой. Он помог мне получить направление в Ростовское техническое училище, помог с общежитием, опекал меня. По гроб жизни благодарна ему и супруге его, Александре Григорьевне. Он же потом и похлопотал о моем возвращении в Ленинград. Написал запрос в Смольный, просил разобраться в ситуации, помочь. А уже в Ленинграде я твердо решила узнать о судьбе отца и обратилась в городской военкомат, где мне и дали вот такую бумагу.

Лилия Николаевна протянула жёлтый, выцветший от времени прямоугольный клочок, на котором канцелярскими фразами было отпечатано:

«Военному комиссару Пушкинского района. Направляю на ваше рассмотрение письмо гр-ки ДМИТРИЕВОЙ Л. Н., в котором она просит сообщить о судьбе её отца ДМИТРИЕВА Николая Васильевича, 1911 года рождения, призванного в Советскую армию Пушкинским РВК гор. Ленинграда.

Прошу произвести розыск гр-на ДМИТРИЕВА Н. В. установленным порядком и о результатах сообщить его дочери.

Гр-ке ДМИТРИЕВОЙ Л. Н. сообщаю, что Ленинградский горвоенкомат никаких сведений о разыскиваемом не имеет.

Приложение: письмо ДМИТРИЕВОЙ Л. Н.»

– И это всё?

– Нет, не всё. Поехала я, значит, в Пушкинский военкомат. Вышла на привокзальную площадь – и сердце защемило. Пятнадцать лет я в Пушкине не была. До войны мы жили недалеко от вокзала на Октябрьском бульваре. Никаких детских площадок в то время не было, игрушки-то с трудом помню, так папа специально для меня смастерил во дворе качели, я на них каждый день качалась. Представляете, выхожу я на вокзале и сразу вспоминаю те самые качели; папа стоит перед ними, в коленки мои упирается и раскачивает, туда, обратно… Лицо его улыбающееся… То приближается ко мне, то отдаляется… И так потянуло меня к родному дому, аж сил нет. Дошла я до бульвара, а двор не помню, и дома не помню, хоть ты тресни. Мне же пять лет было, когда война началась, из Пушкина мы перебрались в город в конце августа 41-го, немец тогда уже вплотную подошёл… Ходила я, ходила по дворам, но так и не нашла те качели.

А в райвоенкомате мне дали уже вот такую бумагу.

Женщина положила на стол ещё один листок. На старом бланке было написано от руки:

«Карточка № 8 КБФ. Копия.

1. Фамилия Дмитриев. 2. Имя Николай. 3. Отчество Васильевич. 4. Военное звание сержант. 5. Наименование части 309 прож. б-н 2 полк ДПВО. 6. Занимаемая должность шофер. 7. Уроженец Татар. АССР. Лапшевский р-н, с. Чирты. 8. Год рожд. 1911. 9. Партийность ВКП/б. 10. Национ. русский. 11. Соц. положение служащий. 12. Кем призван Пушкинским РВК. 13. Время и причины выбытия Умер от отравления. 14. Где похоронен – 15. Адрес родственников —. Вх. № донесения 506с-44. 23.03.1944 г.»

– Это всё?

– Нет, ещё вот что есть.

Другая страница была свежей, недавно сделанной ксерокопией Книги Памяти, 1997 года издания. В длинном столбике погибших бойцов карандашом была обведена фамилия Дмитриева Николая Васильевича, 1911 г. р. Всего одна строчка: сержант, умер от ран 27.01.1944.

Женщина вопросительно посмотрела на Родионова:

– Теперь вы понимаете?

– Не совсем…

– Мне восемьдесят два года, жизнь прожита, а я так и не знаю, где похоронен мой отец.

И только тут Родионов обратил внимание, что в графе на месте захоронения стоит прочерк. Дело тут же стало понятным и безнадёжным. Ежегодно в сектор присылали десятки обращений о поиске родственников, погибших в годы войны. В большинстве случаев никакого результата такие поиски не давали. В неразберихе тех страшных лет канули в безвестность люди, судьбы, деревни и целые посёлки. А уж если в справках значилось, что человек пропал без вести или оставлен на поле боя, то Родионов шаблонно отвечал: сведения отсутствуют.

– Лилия Николаевна, вы же понимаете, что надежды практически нет? Все необходимые запросы мы, конечно, сделаем, но я вам по опыту говорю: вероятность, что отыщется место его захоронения? очень мала.

– Мне немного осталось. Маюсь, маюсь на белом свете… Иногда проснусь среди ночи, и уже не уснуть до утра. Маму вспоминаю, отца… Тяжело в детском доме было. Да и вся жизнь была непростая, разбитая. Собрать бы её в одно целое, а там и помирать не жалко.

– Хорошо. Пишите обращение на имя главы, я его зарегистрирую, сделаем запросы, пришлём вам официальный ответ. – Родионов протянул женщине чистый лист бумаги и ручку.

Пока старушка писала, аккуратно выводя каждую букву, Кирилл Сергеевич ещё раз перечитал Карточку № 8. Зацепки были. Аббревиатура КБФ – это, скорее всего, Краснознамённый Балтийский Флот. Есть номер части, есть точная дата смерти. Было не ясно, как именно погиб боец, но самое главное: нигде не сказано, что Дмитриев пропал без вести или оставлен на поле боя. Попытаться можно.

– Вам бы ещё раз в военкомат обратиться. Пусть по своей линии сделают запросы в ЦАМО.

– Куда?

– Центральный архив Министерства обороны. Им быстрее ответят.

– Ой, родненький, была я там. Злющий мужик со мной разговаривал, неприятный такой. Им лишь бы отделаться, никто работать не хочет. А вот по тебе сразу видно, что человек хороший, неравнодушный. Ты уж похлопочи, будь любезен. Помоги старушке…

– Поможем, не переживайте. Вот ещё что… Книга Памяти – это хорошо, но на сегодняшний день карточка № 8, – Родионов помахал выцветшим бланком, – единственный достоверный и самый информативный документ. Берегите его.

– Берегу, сынок, с тех самых пор и берегу.

Это было ещё одно свойство пожилых людей: незаметно переходить на «ты», стирая дистанцию и подчёркивая высоту прожитых лет. Родионову вдруг жутко захотелось курить. Уже месяц как он пытался бросить, жажда никотина то отпускала, то накатывала с новой силой.

– Вы говорили, что перебрались с семьёй в Ленинград, а в графе «адрес родственников» стоит прочерк. Как так?

– Отца сразу призвали, в июне 41-го, а мы с мамой уже потом в Ленинград переехали. Город был в блокаде, почта вроде бы и работала, мама даже писала отцу письма, но от него ничего не приходило. Так что не знаю, был ли у него наш адрес или нет… Не могу сказать. Но точно знаю, что вышла одна ошибка. Тётка моя, Мария Васильевна, отцова сестра, написала ему в 42-м году письмо, что и я, и мама, – обе умерли от голода. Она просто не знала, что я выжила. Дело ведь как было. Мама моя, Татьяна Ивановна, умерла в ночь на 7 марта в 42-м году. Я услышала, как она хрипит, подумала, что пить хочет. Ну, встала с кровати, разбила лёд в ведре жестяной кружкой, несу ей воды, а она уже не шевелится. А мне шесть лет, несмышлёныш совсем…

Страшная эта была ночь. Мама мёртвая лежит, я одна в пустой квартире. Хоть и март, но ещё снег, холод, ветер воет за окном… Утром меня санитарные дружинницы нашли, отвели в детский дом.

– Получается, отец не знал, что вы живы?

– Получается так. Я сама обо всем узнала уже в Ленинграде взрослой девушкой. Нашла тётку, её чуть кондратий не хватил. Она-то думала, что я давно в могиле, а я вот, живая и невредимая. – Старушка звонко засмеялась, довольная, что обманула смерть. – Она мне всё и рассказала про письмо. А про отца она тоже ничего не знала. Не вернулся с войны, и всё.

– М-да… История.

– Смотри, родной, не обмани старушку.

– Не переживайте. Сделаем все, что от нас зависит.

Лилия Николаевна ушла, Родионов зарегистрировал письмо и благополучно забыл о нём. Вспомнил через месяц, когда за день до окончания срока документ окрасился предупредительным жёлтым цветом в электронной системе единого документооборота. Чиновник чертыхнулся про себя и тут же позвонил помощнику военкома Игорю Ивановичу Гнатюку.

Апрель 1942

Ночью опять подняли по тревоге. Наш расчёт особенный, подвижное соединение. Всё-таки автомобильная прожекторная станция – это вам не фунт изюму. «Прожзвук-4». Но тревога есть тревога, будь добр занять своё место согласно боевому расписанию. А место моё простое: крути баранку, выполняй приказы начальника станции.

Слабые мы, конечно, были. Есть хотелось постоянно, но от голода не пухли, и за то спасибо. Моряков снабжали немного лучше, чем остальных бойцов. О ленинградцах я вообще молчу. Мы хоть и отрезаны ото всех на своём плацдарме, но перебоев с продуктами не было. Опять же, моряк всегда что-нибудь придумает. Рыбу ловили. Вот возвращаются наши «пешки» с полёта, а боезапас не израсходовали. На посадку им с бомбами на борту ни в коем случае нельзя, вот и сбрасывают свой смертоносный груз у островка. А мы уже тут как тут, бежим по льду и оглушённую рыбу собираем в сачки. Главное, с особистом договориться. Ну, и ему рыбки дать приходится, без этого никак.