Два Рузи
– А этот дом?
– Принадлежал семье того человека. Ваш отец выкупил его, превратил в архив. А потом понял: дом стал частью системы. Ловушкой памяти. Впитал в стены, в брёвна, в сам воздух всю эту энергию. Стал резонатором, усилителем Имени.
– И вы? – Рузи Давыдов пристально посмотрел на него. – Кто вы во всём этом?
Сторож улыбнулся безжизненной, восковой улыбкой.
– Был свидетелем. Потом помощником, архивариусом. А теперь сторожу. Караулю, чтобы то, что здесь накопилось, не вырвалось наружу. – Он потушил сигарету, раздавив окурок о стол с излишней силой. – Но уже поздно. Вы пришли. Два носителя. Два живых сосуда для одного Имени. Оно хочет завершить цикл.
– Какой цикл?
– Ваш отец годами искал Рузи, чтобы убить. Но каждый раз убивал не того. Подозреваемых, случайных свидетелей. И с каждым таким актом отдавал часть своей души Имени. Подпитывал его. А теперь… – он перевёл взгляд на Белова, – оно нашло нового проводника.
Поэт отшатнулся.
– Я ничего не убивал!
– В твоей дневной памяти – нет. Но твои сны? Нож в кармане? Это Имя. Оно прощупывает тебя, ищет слабину. Твоя уязвимая натура делает тебя идеальным инструментом.
Рузи Давыдов почувствовал знакомую боль в висках – мигрень, всегда настигавшая в моменты сильнейшего стресса.
– А я?
– Ты носишь то же Имя. Но ты строишь стены. Психотерапевт, научился контролировать сознание. Имя пытается пробиться к тебе через видения, через совпадения. Но пока не может. Ты слишком хорошо защищён. – Сторож сделал паузу. – А твой брат – открытая дверь.
Рузи Давыдов медленно перевёл взгляд с дневника на Сторожа, потом на поэта.
– Брат, – тихо повторил он. Не вопрос. Утверждение.
Сторож медленно кивнул.
– Да. Сводные братья. Разные матери, один отец. Семён Давыдов дал вам одно имя, пытаясь связать вас неразрывной нитью. Думал, так сила Имени разделится, ослабеет. Но получилось наоборот. Создал резонансный контур. Удвоил силу.
Рузи Давыдов посмотрел на поэта. Три месяца назад – незнакомец. Теперь – самая близкая, самая непонятная и важная часть жизни. Брат. Всё вставало на свои места с леденящей ясностью. Эхо в мыслях, в жестах, в словах. Не совпадения – отголоски одной мелодии, заложенной в них отцом.
– Что нам делать? – спросил Рузи Давыдов. Голос прозвучал чужим, отстранённым.
– Не знаю. Ваш отец не оставил инструкций. Только предупреждения. – Сторож указал на потолок, туда, где осталась тетрадь. – Всё, что он узнал, – там. Но ничто не сработало. Всё, чего он добился, – ещё больше зарядил Имя своей энергией.
– А если мы уйдём? Сменим имена, уедем?
– Имя уже не только в вас. Оно в воздухе этого города. В стенах этого дома. В воде той реки. Вы не можете уничтожить эхо. Можете только перенаправить энергию. Или принять.
– Принять? Что принять?
– Свою роль в истории, которую начали не вы. – Сторож встал, его высокая фигура отбросила на стену огромную тень. Он подошёл к окну, уставился в темноту. – Ваш отец думал, что он охотник. Но в конце понял: он сам был добычей. Имя охотилось на него. Питалось им. А теперь очередь за вами.
– Нам нужно время, – сказал Рузи Давыдов. – Прочитать дневник. Понять.
– Времени может не быть. Полиция уже знает об убийстве. Рано или поздно они придут сюда. А Имя не любит лишних глаз.
– Вы думаете, будут ещё убийства?
Сторож медленно обернулся. Лицо – непроницаемая маска, но в глазах читалась уверенность, от которой становилось страшно.
– Цикл должен завершиться. Два носителя. Один должен принести жертву. Или сам стать ею.
Рузи Белов вскочил, стул с грохотом опрокинулся.
– Я не собираюсь никого убивать! И умирать не собираюсь!
– Намерения не имеют значения. – Голос Сторожа был холоден, как лёд. – Имя обладает волей, сформированной из воли вашего отца и всех, кого он вовлёк. Оно найдёт путь.
Он взял фонарь.
– Я дам вам эту ночь. Тетрадь – ваша. Комната наверху – ваша. Ищите ответы. Но помните: некоторые ответы страшнее вопросов.
– А вы?
– Буду сторожить снаружи. На случай, если тени решат проявить настойчивость.
Он вышел, прикрыв дверь. В комнату ворвалась струя холодного воздуха, пламя лампы заметалось, тени на стенах заплясали.
Долго молчали.
– Он сумасшедший, – наконец сказал Рузи Белов. Но в голосе не было убеждённости.
– Тогда объясни нож в кармане. Объясни свои сны. Объясни, почему мы здесь, с одним именем. И почему отец двадцать лет назад предсказал нашу встречу.
Поэт опустил голову, сжав виски пальцами.
– Не могу.
– Я тоже. – Рузи Давыдов встал. – Значит, остаётся одно: читать.
Они поднялись на второй этаж. Свеча догорела, остался только восковой запах. Но фонарь Сторожа они взяли с собой. Его холодный свет выхватывал из темноты углы комнаты, пустые полки, пыльные папки – и тетрадь на столе.
Рузи Давыдов сел в кресло, открыл обложку. Поэт встал рядом, опершись на стол, глядя через плечо.
«Сегодня день рождения старшего. Рузи-старшему исполнилось двадцать. Анна… моя Анна, мать старшего, пошла стирать бельё на реку. Вечером. Я просил не ходить… не вернулась. Нашли утром на мелководье. Лицо спокойное. Но я знаю: это он. Рузи. Забрал её, чтобы ударить по мне. Чтобы сломать. Превратить в того, кем я становлюсь.»
Рузи Давыдов почувствовал, как в горле встаёт горячий ком – мамина смерть была частью проклятого узора…
– Дальше, – тихо сказал Рузи Белов. Рука легла на плечо брата – твёрдое, тёплое прикосновение в мёртвом доме.
«Моему старшему – двадцать. А младшему сегодня исполняется семь. Он ещё совсем маленький, не понимает, что происходит, но уже чувствует. Я иду к реке. Туда, где всё началось. Если не вернусь – значит, Рузи победил.
Простите меня, сыновья мои. Особенно ты, маленький… ты даже не сможешь вспомнить моего лица.»
Дальше шли чистые листы. Но в самом конце, после десятка пустых страниц, лежал вложенный отдельный листок. Другой почерк – мелкий, аккуратный, женский, выведенный карандашом.
«Я – Адель. Знала вашего отца. Имя Рузи – не просто имя его врага. Это имя духа, древней сущности, что существовала здесь задолго до того человека. Тот был лишь оболочкой, временным носителем. А дух вечен. Он ищет новых хозяев. Сильных духом, но повреждённых болью. Ваш отец, с его жаждой мести, стал для него идеальной пищей. А теперь дух ищет вас. Двоих. По законам, которые не мне менять, один из вас станет проводником воли духа. Второй – жертвой. Это закон равновесия. Вы не можете убежать. Но можете выбрать, кто будет кем. Ищите меня в лесу, у старой каменной усадьбы в трёх верстах от ветряной мельницы. Если хватит духа узнать окончательную правду.»
Рузи Давыдов закрыл тетрадь. В комнате стояла тишина – такая глубокая, что в ушах звенело.
– Что будем делать? – голос Белова был усталым, сломанным.
– Не знаю. – Рузи смотрел на пожелтевшие листы. – У нас два пути. Бежать, как завещал отец. Или искать эту Адель.
– И что ты выбираешь?
Рузи посмотрел на брата. На его испуганные, но упрямые глаза, на руки, сжатые в кулаки. На человека, которого не знал три месяца назад, но который теперь был единственным, кто понимал его до самой сути.
– Я бежал двадцать лет. От памяти о матери, от вопросов об отце, от себя. Строил стены. И ничего не изменилось. Правда всегда догоняет.
– Значит, идём к Адель?
– Идём. Но не сейчас. Сейчас нам нужно отдохнуть.
Они устроились на полу в дальнем углу, подстелив мокрые куртки. Фонарь поставили между собой, выключили, чтобы сберечь заряд. Лампа осталась внизу.
Тьма снова накрыла их. Но теперь она не была чужой.
– Рузи? – тихо позвал поэт.
– Да?
– Если всё это правда… если одному из нас суждено стать жертвой или орудием… пусть жертвой буду я.
Рузи Давыдов резко повернулся в темноте.
– Нет. Что за чушь?
– У тебя есть дело. Ты врач, помогаешь людям. Ты нужен. А я… пишу стихи, которые никто не читает. Моя жизнь не стоит того.
– Замолчи. – Голос прозвучал жёстко, почти грубо. – Не говори таких вещей. Мы выберемся вместе. Найдём способ.
– Но если другого выхода не будет…
– Будет. Я врач. Я ищу обходные пути.
Он сказал это с уверенностью, которой не чувствовал. Но нужно было, чтобы в неё поверил брат.
Из темноты донёсся тихий вздох.
– Хорошо. Вместе.
Дождь за окном стихал, переходя в мелкую морось. Ветер утихал. Старый дом поскрипывал, укладываясь спать. Где-то капала вода с прогнившей крыши.
Рузи Давыдов лежал на спине, глядя в невидимый потолок. В голове проносились обрывки прочитанного: мать, уходящая в воду; отец, склонившийся над столом; силуэт в окне; пустые глаза Сторожа.
И между этими образами, как чёрная нить, – Имя. Рузи. Его имя. Имя брата. Имя того, что начало всё это.
Он чувствовал, как что-то шевелится глубоко внутри. Не страх, не ярость. Что-то древнее, тёмное, дремлющее. Оно просыпалось, прислушиваясь к эху, которое они создавали своим присутствием.
Рядом дыхание поэта стало ровным – он уснул, сражённый усталостью.
Рузи закрыл глаза. Сон не шёл. Мысли метались, как птицы в клетке.
И тогда он услышал шёпот.
Тихий, едва различимый, похожий на шелест сухих листьев. Он шёл не из комнаты, не из коридора. Он звучал внутри, в самой глубине черепа, за глазами.
«Рузи… ты уже так близко… к истине… к себе…»
Голос был до боли знакомым. Свой, но чужой одновременно.
«Не бойся… прими её… стань ею… и станешь свободным…»
Он резко сел, схватившись за голову. Шёпот стих, оставив только звон в ушах и бешеный стук сердца.
В комнате было тихо. Брат спал. Фонарь лежал холодным куском пластика. За окном – предрассветная мгла.
Он медленно лёг, глядя в чёрный потолок. Сердце колотилось, отдаваясь в висках.
Шёпот не повторился.
Но ощущение осталось. Будто в него что-то смотрит. Не извне – изнутри. И ждёт. Терпеливо. Неотступно.
Глава 3. Корень
Рассвет пришёл без солнца, без света, без обещания тепла. Серое ватное небо низко нависло над городом, словно тяжёлое мокрое одеяло. Дождь прекратился, но вся влага осталась в воздухе, насыщая его до предела – каждый вдох был густым, влажным, отдавал сыростью подвалов и прелой листвой.
Рузи Давыдов проснулся от пронизывающего холода. Он лежал на твёрдом пыльном полу кабинета, спина затекла, в висках начинала стучать знакомая тупая пульсация – авангард мигрени. Рядом, свернувшись калачиком, спал Рузи Белов. Его лицо во сне выглядело моложе, почти беззащитно-детским, но даже в покое на лбу лежала глубокая тень тревоги.
Рузи осторожно поднялся, кости затрещали. Подошёл к окну, отодвинул болтающуюся фанеру. Улица Лесная лежала в густом молочном тумане. Дома напротив едва просматривались – призрачные силуэты, лишённые деталей. Тишина была абсолютной, мёртвой. Ни птиц, ни машин, ни голосов. Словно город замер, наблюдая за этим домом.
На столе лежала тетрадь отца. Кожаный переплёт в утреннем свете казался чёрным, шершавым на ощупь, как старая потрескавшаяся кожа.
– Ты уже проснулся.
Он вздрогнул. Рузи Белов сидел, опершись о стену, и смотрел красными от недосыпа глазами.
– Мне снилось… опять тот дом. Но теперь ты был там. Внутри. Стоял у окна и смотрел на меня. А я был снаружи, не мог войти.
Рузи кивнул. Символично. Один внутри ловушки, другой снаружи. Но кто из них где на самом деле?
– Что будем делать сегодня?
– Сначала завтрак. Потом… нужно решить: идти к Адель или забыть всё как страшный сон.
– Ты сомневаешься?
– Я всегда сомневаюсь. Это профессиональное. – Рузи вздохнул, пар повис в холодном воздухе. – Всё слишком аккуратно складывается в картину мистического романа. Похоже на наследственный психоз. Мы под влиянием его записей, под стрессом… можем невольно втянуться в ту же болезнь. Это называется «folie à deux» – бред на двоих.
– А игнорирование? – тихо спросил поэт. – Игнорирование не помогло отцу. Не спасло мать. Не спасло его.
Рузи замолчал. Брат был прав.
– Хорошо. Идём. Но шаг за шагом.
Они спустились на кухню. Сторожа не было. На столе стоял термос, две миски с холодной тушёнкой и хлебом. Рядом записка: «Ешьте. Ушёл проверять периметр. Вернусь к полудню. Не выходите, пока туман не рассеется. – С.»
Ели молча, с жадностью. За окном мир просыпался – где-то далеко залаяла собака, хлопнула калитка, проехала машина. Обыденные звуки, успокаивающие. Они напоминали, что за стенами этого дома есть другая жизнь.
– Рузи, – сказал поэт, отодвинув пустую миску. – Ты можешь ввести меня в гипноз. Спросить о той ночи. О том, что я не помню.
Рузи замер с кружкой чая в руках. Идея была логичной. Он использовал гипноз с сотнями пациентов. Но никогда – для такого.
– Это рискованно. Если сущность существует… гипноз может открыть ей доступ.
– Доступ у неё уже есть. – В голосе брата звучало отчаяние. – Я слышу голоса. Вижу сны. Нахожу ножи в карманах. Что может быть хуже?
– Стать не инструментом, а проводником. Вселиться.
– Я не могу больше так жить. В страхе, что проснусь с ножом и не вспомню. Ты врач. Помоги мне.
В его глазах была такая беззащитная надежда, что Рузи не смог отказать.
– Хорошо. Но с условием: при малейшем сигнале опасности я прерву сеанс.
Они поднялись в кабинет. Рузи поставил стулья друг напротив друга, убрал тетрадь в угол. Руки делали всё автоматически – годами отработанная последовательность. Но внутри всё сжалось в ледяной комок.
– Садись. Устройся удобно. Закрой глаза.
Рузи Белов повиновался.
– Сосредоточься только на моём голосе. Ты чувствуешь, как тяжелеют ступни… тепло поднимается выше… мышцы расслабляются…
Он вёл его медленно, осторожно, как по тонкому льду. Поэт погружался в транс – дыхание стало глубже, лицо разгладилось.
– Ты в безопасном месте. Теперь вернись в прошлую ночь. Ты выходишь из чайной. Куда идёшь?
Пауза. Губы поэта шевельнулись.
– Иду… домой. Но ноги несут не туда. Поворачиваю к реке. Чувствую, что должен идти к реке.
– Зачем?
– Голос внутри. Зовёт. Знакомый… похож на отца, но ниже. Настойчивее.
– Что он говорит?
– «Иди к воде… там ответы… память спит… ты должен разбудить…»
– И ты идёшь?
– Да… стою на причале… смотрю в чёрную воду… и вижу…
Дыхание участилось.
– Что ты видишь?
– Лицо… под водой. Отражение. Но не моё. Старше. С усами, как у отца. Глаза закрыты.
Рузи почувствовал, как по спине побежали мурашки. В комнате стало холоднее.
– Оно говорит?
– Нет… но потом открывает глаза. – Голос поэта стал тише, почти шёпотом. – Пустые… белые, без зрачков… смотрят на меня… и тогда сзади шаги.
– Чьи?
– Оборачиваюсь… мужчина в плаще, как Сторож… но другой. Лицо в тени, улыбается. Говорит: «Ты опоздал, Рузи… но мы встретились, как и должно».
– Что дальше?
– Протягивает руку… на ладони нож. Охотничий. Я не хочу брать… но рука сама тянется. Беру. Лезвие холодное, рукоять тёплая, почти живая. Он говорит: «Найди его. Найди Рузи. Выполни долг».
– Кого найти?
– «Того, кто носит твоё имя. Того, кто должен исчезнуть, чтобы круг замкнулся».
– И ты?
– Поворачиваюсь… иду от реки. Нож в руке пульсирует. Знаю, куда идти. Ноги сами несут. К лесопилке. Там кто-то есть.
Он замолчал. Лицо исказилось гримасой боли.
– Что там? Опиши.
– Темно… луна… он стоит спиной, курит. Подхожу… запах табака, дерева… поднимаю нож… мышцы сами… и… и…
– Что?
– Не помню. Вспышка. Темнота. Потом я в прихожей. На полу. Нож рядом. Руки в чём-то тёмном. Пахнет железом.
Дыхание стало прерывистым, тело напряглось.
– Всё. Выходим. Ты здесь, со мной, в безопасности. На счёт три откроешь глаза. Раз… два… три.
Рузи Белов открыл глаза. Мутные, невидящие. Потом фокус вернулся. Он глубоко вздохнул.
– Что… что было?
– Ты рассказал. Был у реки. Некто дал нож. Приказал найти того, кто носит твоё имя. Ты пошёл к лесопилке.
– Я… убил?
– Ты не помнишь сам акт. Психика заблокировала. Но всё указывает, что это было твоё тело.
Поэт закрыл лицо руками. Плечи затряслись.
– Я убийца… я…
– Не ты. – Голос Рузи был жёстким. – То, что через тебя действовало. Сущность. Имя. Слушай: тебе велели найти «того, кто носит твоё имя». Кто «должен исчезнуть».
Поэт медленно поднял голову. В глазах – леденящее понимание.
– Это… ты.
– Или ты. Мы оба носим это имя. Оба кандидаты. Кто-то натравливает нас друг на друга. Чтобы мы совершили братоубийство.
– Но зачем?
– Чтобы завершить цикл.
В дверях стоял Сторож. Бледнее вчерашнего, на плаще капли тумана, сверкающие как алмазы.
– Цикл мести. Ваш отец годами искал Рузи, чтобы убить. Но каждый раз убивал не того. И с каждым ложным убийством отдавал часть души Имени. Заряжал его своей яростью. Теперь Имя хочет, чтобы жертва была совершенной. Чтобы один носитель убил другого. Братоубийство – самая мощная пища.
– Это безумие.
– Возможно. Но оно существует. – Сторож сел, снял перчатки. Руки были худыми, почти скелетированными. – Я слушал ваш сеанс. Это опасно. Гипноз открыл канал. Теперь Имя может пройти по нему. К тебе.
Рузи почувствовал, как слабость разливается по телу.
– Что нам делать?
– Найти корень. Изначальное событие, из которого всё выросло. И уничтожить.
– Где?
– Адель знает. Она хранительница памяти этих мест. Идите к ней. Лес на северо-востоке. Старая дорога к бывшим сенокосам. Два каменных столба – остатки ворот. За ними тропа в ельник. Она приведёт к усадьбе. Если Адель захочет вас видеть.
Сторож дал им провизию: хлеб, сало, тушёнку, флягу с водой. Тетрадь отца Рузи засунул во внутренний карман жилета, у сердца.
У калитки Сторож задержал их взглядом.
– В лесу не называйте друг друга по имени. Имена – маяки. Могут привлечь не только Адель.
Он ушёл в дом. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Они пошли на северо-восток. Город провожал их молчанием. В окнах шевелились занавески – за ними наблюдали. Где-то лаяла собака, панически, предупреждающе.
Дома редели, сменялись пустырями, затем – стеной леса. Сосны, ели, берёзы, переплетённые подлеском. Воздух пах хвоей, влажной землёй, грибами.
– Готов? – спросил Рузи.
– Нет. – Поэт был бледен, но решителен. – Пойдём.
Они шагнули под сень деревьев. Прохлада обволокла их, как мокрая простыня. Свет пробивался редкими пятнами на мох. Тропа была едва заметна – чуть примятая полоса среди папоротников.
Лес жил своей жизнью: шелест под лапками белок, щебет птиц, хруст веток в глубине. Но звуки казались приглушёнными, словно лес затаился и слушал их шаги.
Через полчаса тропа пошла вверх. Воздух стал холоднее. Рузи чувствовал давящую боль в висках – стресс зашкаливал.
Рядом брат шёл, уставившись под ноги, губы плотно сжаты.
– Стой.
В просвете между елями виднелись два каменных столба. Серый гранит, почти скрытый мхом и плющом. Между ними росла молодая ель, перекрывая проход.
– Те самые.
Они обошли столбы. Справа, едва заметная, уходила вглубь тропинка, выложенная плоскими камнями, почти скрытыми мхом.
– Пойдём.
Они свернули. Лес стал гуще, темнее. Ели сплетали лапы над головой, создавая зелёный полумрак. Воздух пах смолой и гнилой древесиной. Птицы исчезли.
Время потеряло смысл. Казалось, тропа ведёт по кругу, но интуиция подсказывала – они движутся вглубь, к сердцу леса.
И вдруг лес расступился.
Поляна, залитая рассеянным светом. Посреди – усадьба. Двухэтажная, из тёмных брёвен, с резными наличниками, с высоким крыльцом. Она выглядела не заброшенной, а спящей, законсервированной во времени. Окна целы, дверь закрыта, но нет дыма, нет звуков.
Вокруг – ухоженный, но диковатый сад. Кусты сирени, яблони с изогнутыми ветвями, грядки с травами. Дорожки из белого гравия.
Тишина. Абсолютная. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра.
Они переглянулись и пошли к крыльцу. Ступени скрипнули, но не провалились. Рузи поднял руку, чтобы постучать, но дверь открылась сама, беззвучно.
В проёме стояла женщина. Не дряхлая старуха – лет шестидесяти, высокая, прямая, с царственной осанкой. Тёмно-серое платье, седые волосы с пепельными прядями, собранные в тугой пучок. Лицо строгое, аскетичное, с высокими скулами. Но глаза… ярко-зелёные, как весенняя трава, молодые, пронзительные. Они смотрели спокойно, с всепонимающим знанием.
– Я ждала вас, – сказала она. Голос низкий, мелодичный, с лёгким неуловимым акцентом. – Входите. Чай заварился. Вы промёрзли.
Они вошли в прихожую, пахнущую смолой и воском, затем в большую комнату – гостиную, библиотеку, кабинет. Книги везде: на стеллажах до потолка, на столах, на полу стопками. В камине тлели берёзовые поленья. На низком столике – медный самовар, три фарфоровые чашки, блюдо с овсяным печеньем.
– Садитесь. – Она указала на два глубоких кресла перед камином.
Они сели, неловко, как провинившиеся школьники. Адель разлила чай – тёмный, ароматный, с запахом лесных трав и мёда.
– Вы знали, что мы придём сегодня? – спросил Рузи.
– Конечно. Ваш отец говорил, что его сыновья когда-нибудь придут. А вчерашнее событие у лесопилки стало знаком. Цикл ускорился.
Рузи Белов напрягся.
– Вы знаете об убийстве?
– Знаю. И знаю, что рука, державшая нож, была не совсем твоей. – Она повернула к нему зелёные глаза. – Имя использовало тебя, как использовало твоего отца. И как использовало его отца до него.
– Его отца? – переспросил Рузи. – Это наследственное?
– В каком-то смысле. Но не по крови. По выбору. По роковой ошибке. – Адель отхлебнула чай. – Чтобы разорвать цепь, нужно знать начало. Самую первую петлю. Иначе не поймёте суть. И не найдёте выход.
Она откинулась в кресле, сложив пальцы на коленях. В глубине зелёных глаз горел странный огонь – то ли давней ярости, то ли глубокой печали.
– Всё началось не с вашего отца. И даже не с того человека, которого он знал как Рузи. Это началось гораздо раньше. В самом сердце этого города, этого леса. С именем, которое не было именем, но стало им. И стало проклятием.
Лес за окном придвинулся ближе, темнее, словно слушая. Ветер из камина принёс запах старых книг, сушёных трав и чего-то острого, как полынь, и древнего, как сама земля.
Глава 4. Камень
Адель замолчала. Казалось, само время замедлило бег в комнате, пропитанной запахом старых книг, воска и сушёных трав. Её зелёные глаза потерялись в пламени камина – она словно погружалась в самую его сердцевину, выискивая в танцующих языках огня потерянные слова. Её пальцы, тонкие и бледные, нервно перебирали складки шерстяного платья.
Братья сидели напротив, застыв в напряжённых позах. Рузи Давыдов старался сохранить маску спокойствия, но пальцы непроизвольно сжимали край стола. Рузи Белов съёжился, вобрав голову в плечи; его взгляд метался по полкам с причудливыми предметами – засушенными венками, кристаллами, почерневшими свечами.
Адель открыла фолиант, провела пальцем по пожелтевшей странице.
– Вот. Печать имени. Оно старше любого из нас. Пришло с востока, приросло к этой земле, к этой воде. Стало проклятием задолго до вашего отца.
Она закрыла книгу. Звук был тяжёлым, окончательным.
– С востока пришёл человек. Василий. Купец. Поселился здесь, женился на местной девушке. Взял себе имя Рузи, думая, что оно даст силу. Но имя уже было занято. Той самой сущностью.
Адель перевернула страницу. Там был портрет – мужчина с восточными чертами, в странной одежде. Но страшнее всего были глаза: пустые, лишённые человеческого света, как у Сторожа.
– Он стал богатым. Но с годами менялся. Становился холоднее. Говорили, по ночам уходил к реке, разговаривал с невидимым. А потом случилась первая трагедия. Его жена Лилия утонула. Осенней ночью. Случайно, сказали все. Но шёпотом говорили – он сам её привёл. Имя потребовало первой жертвы. Платы за силу. Крови для укоренения.
Она закрыла книгу.
– После этого он исчез. Но имя осталось. Впилось в плоть города, как клещ. И с тех пор ищет новых носителей.
Рузи Белов сглотнул.
– Наш отец стал носителем?
– Не сразу. И не по своей воле. – Адель вернулась в кресло. – Семён был детективом. Расследовал дело об исчезновении детей. Копался в архивах и вышел на имя Рузи. Решил, что это человек. Серийный убийца.
Она взяла чашку.
– Семён нашёл носителя. Одинокого мужчину, отшельника. Рузи Тамиев. Отец следил за ним, они стали общаться. А потом что-то произошло. Что – я не знаю. Но после этого Семён возненавидел его лютой ненавистью. Поклялся стереть с лица земли.
– Что случилось с Тамиевым?
– Исчез. Бесследно. Может, убежал. Может, умер в лесу. А может… – она перевела тяжёлый взгляд, – стал тем, чего боялся Семён. Перестал быть человеком. Слился с именем. Стал духом. Призраком с волей. Который ищет новые тела.