Оценить:
 Рейтинг: 4.2

Обретение смысла во второй половине жизни. Как наконец стать по-настоящему взрослым

Год написания книги
2005
Теги
<< 1 2 3 4
На страницу:
4 из 4
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

Вторая логическая реакция на переполнение обнаруживается в наших многократных попытках взять ситуацию под контроль. В наиболее примитивной форме она может проявиться тогда, когда ребенок, которому была нанесена глубокая травма, вырастает в социопатичную личность, обслуживающую прочно усвоенное корневое послание: «Мир жесток и бесцеремонен. Поэтому бей и хватай первым, иначе тебя побьют и оставят ни с чем». В большинстве своем мы усваиваем другие, менее экстремальные механизмы разрешения проблем. Скажем, можно обратить свой взор на образование как способ лучше понять окружающий мир, ибо понимать – значит контролировать… хочется верить, что это так и есть. К примеру, по утверждению некоторых специалистов, страх смерти и умирания сильнее у профессиональных медиков, чем у обычных людей. Если дело действительно обстоит так, тогда остается предположить, что врачи – люди, которые прикладывают «героические усилия» для спасения жизни и воспринимают смерть скорей как врага, чем как природный процесс, – могут служить примером рефлективной реакции на экзистенциальное послание переполнения.

Все мы с большим или меньшим успехом пытались добиться контроля над окружением, чтобы не дать ему возможности контролировать нас. К откровенному насилию прибегают многие, от мелких диктаторов до домашних тиранов, неуравновешенных и агрессивных. Неукротимое желание власти – прямое свидетельство внутреннего бессилия. Едва ли они способны понять, что своим поведением упорно демонстрируют лишь то, что напуганы и не уверены в своем положении. Один из моих пациентов решил стать офицером полиции, потому что пистолет и полицейский жетон, в его представлении, означали непререкаемый авторитет, чего ему так недоставало в детские годы, когда он сталкивался с проявлением физического насилия со стороны эмоционально неуравновешенной матери. Женившись не один раз, он неизменно скатывался к словесному и физическому насилию в отношениях с каждой из своих жен. Другие, отказавшись от идеи добиться открытого контроля, находят выход в том, что мы обычно определяем как «пассивно/агрессивное» поведение. Такой человек, на первый взгляд, всегда готов прийти на помощь, но неприметно будет саботировать общие усилия, в самый неподходящий момент вставлять едкое, критическое замечание, никогда не доводить до конца начатое, тем самым занимая позицию силы, замаскированную под кажущееся бессилие. Сомерсет Моэм в рассказе «Луиза» показывает такую женщину: притворяясь тяжело больной, она пытается контролировать других людей. Ее болезни начинают резко обостряться всякий раз, когда те поступают по-своему, и Луиза тут же одергивает и без того короткий поводок, на котором держит своих ближних.

Эта тонкая и ранимая душа отправила двух мужей могилу. Когда же долготерпению ее дочери пришел конец, и та решила выйти замуж и жить самостоятельно, Луиза и здесь оставила за собой последнее слово и в этот раз умерла по-настоящему. Можно лишь догадываться, во что превратится дальнейшая жизнь ее дочери, теперь уже с психологическим доминированием этого пассивно-агрессивного, контролирующего призрака. Подобные контролирующие типы поведения, основанные на ранних и чрезмерно обобщенных заключениях, могут не только управлять нашей жизнью, но и больно ранить тех, кто нас окружает.

Не следует также сбрасывать со счетов силу мира, которая также оставляет на нас свой глубокий отпечаток. Отсюда еще одна, уже третья категория логической реакции и уж точно наиболее распространенная: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало!» Большинство детей приучаются получать любовь, взамен выполняя то, что от них требуют, ожидают или просто предполагают другие, начиная с мамы и папы. Приспособление – это приобретенная реакция, а временами и просто необходимая для того, чтобы цивилизация могла выжить. Но когда повторяемая аккомодация начинает попирать желания внутренней жизни и превращается в насилие над цельностью личности, последствия могут оказаться весьма неприглядными. Заметьте, как много вежливых слов мы выучили, приспосабливаясь к своему приспособленчеству. Характеризуя кого-то, мы можем сказать о человеке, что он «приятный», «дружелюбный», «обаятельный», «обходительный» – а чаще всего просто «хороший». Но когда человеку достаточно долго навязывают эти ярлыки, принуждая к определенному типу поведения, его внутренняя жизнь может оказаться под ударом. Нам ставят условие, что мы должны вести себя хорошо – но постоянно, некритично продолжая вести себя только хорошо, мы рискуем не только потерять цельность через рефлективные реакции; так можно потерять власть над собственной жизнью, право жить так, как считаешь нужным. (На самом деле ставки здесь, конечно же, еще выше. Изучение тоталитарных систем или любого общества с сильным коллективным давлением показывает, что через запугивание большинство, если не все, становятся «хорошими гражданами», иначе говоря, покорными, угодливыми и, в конечном итоге, пособниками злодеяний таких режимов.)

Эта адаптивная реакция стала столь распространенной в последние годы, что была даже внесена в разряд психологических патологий, получив название «созависимость». Совсем недавно Американская психиатрическая ассоциация, выпускающая справочник-перечень «Психологические расстройства и их диагнозы», всерьез рассматривала вопрос о включении созависимости в число диагностируемых расстройств. В конечном итоге, созависимость все же не попала в этот список, по крайней мене, пока. В противном случае, учитывая распространенность этого типа адаптивного поведения, страховые компании оказались бы завалены исками с требованием страховых выплат. Да и сама ее повсеместность заставляет с подозрением относиться к ней именно как к умственному расстройству. Но, независимо от того, является ли созависимость психиатрической категорией, вне всякого сомнения, ее можно считать формой отчуждения от души.

Созависимость основывается на рефлективном положении о собственном бессилии и непомерной силе другого. Всякий раз, когда ослабляющая линза искажает взгляд, реальность настоящего времени ниспровергается динамикой прошлого, а человек в очередной раз оказывается пленником судьбы. Научиться открывать свою правду, держаться ее и строить на ее основе отношения с другими людьми – все это выглядит просто на бумаге. На деле же это означает, что нужно подмечать рефлективные поступки в момент их совершения, переносить мучительную тревогу, возникающую всякий раз, когда поступаешь более цельно и сознательно, и уметь впоследствии нивелировать приступ «вины», спровоцированный этой тревогой. (Вина такого рода не является настоящей, это форма тревоги, вызванная ожидаемо негативной реакцией со стороны другого человека. Для ребенка подобные реакции оказываются огромным стрессом, да и во взрослом возрасте они остаются все такими же ослабляющими. Один человек подметил за собой такую особенность: он не был способен сразу ответить по телефону на поступающие вопросы и требования. Должно было пройти какое-то время, порой целые сутки, чтобы улегся присущий его поведению стереотип угождать другому. Ему оставалось только записывать входящие звонки на автоответчик, чтобы можно было обдумать, что же действительно выгодно ему самому.) Оставаться сознательным в момент подобного психического рефлекса – задача не из простых. Куда вероятнее, что в очередной раз окажутся подкреплены старые паттерны бессилия. С течением времени мы начинаем верить, что эта старая, привычная система представляет наши интересы. По большому счету она так часто демонстрировала себя миру, что убедила других в том, что она и есть мы. Получается так, что быть хорошим – вовсе не так уж хорошо.

Травма недостаточности

Психологическая травма недостаточности создает представление, что не стоит рассчитывать на окружающий мир, когда речь идет о восполнении эмоциональных нужд. Возможно, началом всему послужил постоянный недостаток внимания с родительской стороны. Может быть, родитель был слишком поглощен проблемами внутрисемейной жизни, депрессией, развлечениями, привязанностями или реальными заботами и тяготами повседневной жизни. Даже недостаточность, находящаяся вне сферы родительского влияния, например бедность, может сыграть немалую роль в возникновении чувства нехватки. В худшем случае ребенка могут бросить в буквальном смысле. Те дети, которые в самом деле оказались оставленными, страдают от так называемой «анаклитической депрессии». Она может проявляться в физиологических, эмоциональных, умственных и психологических проблемах, включая более высокую степень уязвимость перед патогенными микроорганизмами и преждевременную смерть. Парадигма «неспособности к преуспеванию» опирается на тот факт, что ресурсы, генетически отведенные при рождении, требуют позитивного отражения для своего дальнейшего развития. То, что не кормят, обречено на истощение. Ребенок, прошедший через опыт отсутствия, подлинного или психологического, будет загонять внутрь неосуществленное желание эмоциональной поддержки, утешения и привязанности со стороны другого или просто повернется лицом к стене и умрет. Да и кто из нас, даже получивших свою толику заботы и внимания, кто порой не ощущал себя, как поется в старом спиричуэле, «словно дитя без матери»?

Снова же из этого предсознательного опыта к каждому из нас поступают травмирующий и искажающий сигналы, и мы вырабатываем как минимум три основные категории реакции, чтобы защитить хрупкую психе.

Первая категория реагирования на недостаточность заботы происходит от магического мышления ребенка («Я то, как ко мне относятся»). Отсутствие поддерживающего другого у некоторых интернализируется как «Мои психологические потребности не учитываются даже наполовину, потому что я не стою того, чтобы обращать на меня внимание». Подобная личность имеет склонность прятаться от жизни, ограничивать личностные возможности, избегать риска и даже делать выбор, идущий во вред себе. Человек в таком случае выбирает более скромную из возможностей, которая лишний раз подтверждает его незначительность в собственных глазах. Из всех имеющихся вариантов выбора наиболее привлекательным неизбежно оказывается самый безопасный, будь то на работе или в межличностных отношениях, а совсем не тот, который требует риска, но и сулит новые возможности. Такой человек в силу внутренней программы раз за разом делает выбор во вред себе, всякий раз в полной уверенности, что имеет дело с неким внешним стечением обстоятельств, лишний раз подтверждающих его заниженную самооценку.

Эти и им подобные повторения, несущие в себе немалый вред, могут служить примером тревожного прозрения Юнга: то, что мы отвергаем внутри, так или иначе придет к нам извне, из рук судьбы. Можно сколько угодно проклинать свою судьбу, отказываться признавать очевидный факт: выйдя из детского возраста, мы и только мы принимаем решения и обслуживаем старую программу. Один из моих пациентов, Грегори, выросший в крайней нищете и почти не знавший родительского внимания, постоянно принижал свои способности. Несколько неудачных инвестиций стоили ему едва ли не всех сбережений, однако он отреагировал на эту потерю так: «Ну что ж, это ведь всего лишь деньги. А у меня их, видно, как не было, так и не будет. Уж мне-то это известно как никому другому». Узкий, но тщательно подобранный круг друзей еще больше укреплял его в этом мнении, тем более что и поступки его работали на старую, привычную самоуничижительную модель. В детские годы ему ничего не оставалось, как принимать незавидное социальное положение своей семьи, ее ограниченный спектр возможностей и отождествлять себя с ним. Да, в свое время бедность досталась Грегори в наследство от безликой судьбы, однако всякий последующий выбор уже во взрослом возрасте неявно подкреплял эту ограниченность как непреложное положение дел, как единственно верную «историю» его жизни. Но еще более неприглядный пример этого явления открывается всякий раз, когда человек подвергается унизительному воздействию нетерпимости. В этом случае его будет переполнять ненависть к другим людям и компульсивный порыв к сверхкомпенсации или же он будет мириться со своей приниженностью и жить с ненавистью к себе и самоунижением. Скорбный перечень унижений и боли, причиненной тем, кто страдает от дискриминации, включает не только первоначальную травму, но нередко и бессознательный сговор с этим ущербным представлением о себе. Снова же в бессознательном плане мы неизменно видим здесь знак равенства: «Я таков, как ко мне относятся другие».

Совсем недавно один мой пациент сообщил мне о своем сне. Его детские годы уже не один десяток лет назад прошли в Арканзасе, в обстановке крайней нищеты, физической и эмоциональной. Еще подростком он сбежал от своего унылого окружения и поступил на торговое судно. Неоднократно обогнув мир, в плавании он не забывал и о самообразовании. Наконец, сошел на берег, осел в Хьюстоне, начал свой бизнес и добился определенного материального благополучия. Но что самое невероятное, впоследствии он подал документы в Гарвард на последипломную программу по бизнесу, был принят и успешно ее завершил, несмотря на то, что не имел даже среднего образования. И все же, несмотря на все свои очевидные достижения, он никак не мог отделаться от чувства, что ему чего-то недостает в жизни:

Я в «Гарвардском клубе», пришел пообедать. Но вокруг – странная вещь – никто не может есть, потому что галстуки у них завязаны непонятным тугим узлом. Мне удается дотронуться до своего узла, и тот распускается. Теперь все могут приняться за еду. Я понимаю, что клуб находится на горе, на полдороге к ее вершине. Я проделываю остаток пути до вершины, поднимаюсь на самый верх и, перейдя через вершину, начинаю спускаться. Оказавшись на обратной стороне горы, я бодро сбегаю вниз и оказываюсь у подножья. Здесь я встречаю крестьянина с тележкой и вижу, что его тележка пуста.

В этом сне «Гарвардский клуб» воплощает чувство лишения и потребность «прийти куда-то», которое сохранялось у него на протяжении всех этих лет. И вот он оказывается в клубе, совсем как в реальной жизни, но не может насытиться, пока не будет развязан некий узел. Однако психе уже готова освободиться от прежней стесняющей истории. Он способен развязать свой узел, при этом понимая, что уже долгое время продолжает карабкаться вверх к самой вершине горы. Психе показывает ему, что вершина уже покорена, и тогда у него получается вприпрыжку, теперь уже не прикладывая усилий, сбежать по склону горы вниз. Ассоциация с крестьянином возвращает его к корням, ведь он родом из аграрного региона. Но теперь уже в тележке нет «груза».

Вся жизнь Гарольда оказалась отмечена отождествлением с нищетой и нехваткой самого необходимого. Ему оставалось либо подчиниться, либо отдаться во власть ненасытной потребности компенсировать прошлое через приобретение. Уже разменяв седьмой десяток, он все же смог перевалить через горный хребет личной истории, научившись принимать свое жизненное путешествие. Да, порой оно заставляло его помучаться, но в то же время открыло не один интересный пункт назначения и дало возможность узнать себе цену, как путешественнику, которому по силам оказалось проделать такой непростой путь. Тогда он впервые смог по достоинству оценить свои корни, без прежнего багажа. И снова хочется спросить: разве можно сознательно выдумать что-то подобное? Однако нечто такое в нас создает подобные сны, призывая сознание согласиться на риск более полного воплощения своего Я.

Второй паттерн, на котором мы можем остановить выбор, реагируя на эмоциональный или материальный дефицит своих ранних лет, – сверхкомпенсация – стремление к власти, богатству, выгодному супружеству, славе или какой-то форме владычества над другими. В этом случае то, чего недостает внутри, мы будем искать во внешнем мире. Комплекс власти, наверное, можно найти в каждом из нас. Он может заставить шагать к вершинам, не особо церемонясь с соперниками, но также привести и к тому, что человек попутно будет выстраивать для себя именно те условия, которые приведут к воссозданию прежнего дефицита. Взглянем хотя бы на жизненный путь Ричарда Никсона. От детства, проведенного в нищете в ничем не примечательном калифорнийском городке Уиттиер, до наивысшего в мире поста его движущим мотивом оставалось желание брать верх над другими. Но затем, когда соперники остались далеко позади, он окружил себя весьма сомнительными личностями, и вместе они привели в движение все те компенсаторные факторы, итогом которых стала его вынужденная отставка. Не случайно он не преминул упомянуть о своей одинокой матери и трудностях былых времен, когда с дрожью в голосе произносил прощальную речь в Восточной комнате Белого Дома. В другую эпоху Никсон, пожалуй, мог бы стать персонажем софокловской драмы. Одаренный, целеустремленный до самозабвения, мнительный до одержимости, он взбирается на трон, а затем вынужденно возвращается к своему прежнему незавидному положению, в край забвения.

Комплекс власти можно обнаружить во многих, если не во всех проявлениях человеческих взаимоотношений. Разве мало найдется семей, где один из супругов обслуживает скрытую программу другого, менее зрелого психологически? Еще один, пожалуй, самый печальный и наиболее деструктивный пример властных стратегий – те, которые пускает в ход самовлюбленный нарцисс. Нарциссы стараются изо всех сил, чтобы их внутреннее убожество не стало очевидным другим людям. Они могут бахвалиться, превозносить себя и принижать других или же сникать при малейшем намеке на отвержение и критику, внушая другим вину за боль, якобы причиненную им. Все эти типы поведения создаются с целью отвлечь от той непреложной истины, что чувство Я нарцисса зиждется на пустоте и происходит от недостатка внимания в ранние детские годы или недостаточного отражения. Впрочем, воля к власти у нарциссической личности – это нечто действительно страшное. Их психологическое давление на своих детей может натворить немалых бед, чему обычно способствует уступчивая позиция супруга или супруги. На рабочем месте с начальником-нарциссом подчиненным ничего не остается, как подчиняться и угождать. В известной песенке Пёрл Бейли есть такая строка: «Ты о себе большого мнения, а приглядеться – полный ноль». Но их жизнь уходит на то, чтобы обмануть вас, да и самих себя, и заставить поверить, что они представляют собой нечто особенное. Если же нарцисс в чем-то подведет вас или разочарует, то, учитывая ущербность силы их Эго, в любом случае вы будете виноваты. Они же, как всегда, ни за что не отвечают.

Я повидал немало взрослых детей, разрывавшихся в конфликте между давлением со стороны родителей, которые настаивали на браке с тем, кто усилил бы нарциссизм родителей, и желанием сделать выбор спутника жизни самому. Проще всего сказать (ведь это и в самом деле так), что человек, не способный на такой важный выбор, вообще не готов к созданию семьи. Эта прописная истина находится в противоречии с тем фактом, что такому человеку довелось детские годы провести в нарциссическом энергетическом поле. Корневое послание этого поля было следующим: твое спокойствие и благополучие прямо пропорционально угодливости неадекватному родителю. Как следствие, возможность уже в настоящем свободно выбирать нередко вызывает обезоруживающую/блокирующую тревогу у взрослого ребенка. (Раз уж даже Библия говорит, что наилучший вариант для брака – оставить отца и мать, значит, решение этой дилеммы во все времена было затруднительным.) Как правило, такие взрослые дети или сбегают из дому и связывают свою судьбу с любимым человеком, и страдают потом от вины и утраты родительского одобрения, или уступают желанию родителей и живут в браке, полном депрессии и гнева. Кое-кто даже мечтает о том моменте, когда их родитель умрет, – так сильна внутренняя тревога. Вред, наносимый нарциссическими родителями, просто огромен. Как правило, он потом отражается на внуках, которым передается это давление, причинившее столько несчастий родителям.

Третий и чаще всего встречающийся реактивный паттерн переживания этого дефицита выражается в тревожной, обсессивной потребности искать одобрения других. Этот паттерн проявляется, к примеру, в так называемой безнадежной любви. Такие страдальцы вечно жалуются, что их постоянно бросают, как правило, в результате того, что они сами дают «зеленый свет» скрытой программе удовлетворения своих потребностей за счет другого, тем самым отталкивая от себя любимого человека. Как ни парадоксально, такие люди довольно часто притягиваются к таким же ущербным личностям, находя утешение пусть и в несчастье, но зато привычном и хорошо знакомом. Мы по обыкновению получаем то, чего бессознательно ожидаем, и порой даже способны проделать немалый путь, чтобы получить желаемое. Вот почему более широкое сознание так критически важно для исцеления и для новых жизненных перспектив.

Любой психотерапевт подтвердит, как много клиентов обращается с жалобами на незаладившиеся взаимоотношения. Порядочных мужчин, уверены они, на свете больше не осталось, а что касается женщин, то у них только одно на уме. Такие люди знакомятся, создают семью и немедля начинают «наезжать» на партнера, постоянно требуя одобрения и поддержки. Со временем семейная жизнь просто надоедает, поскольку, как выясняется, супругу оказывается не по силам заполнять их обширную внутреннюю пустоту. Такие люди быстро подмечают любой недостаток в супруге и безжалостно критикуют его за то, что он не участвует в их отношениях. Даже в нормальных семьях время от времени возникает подобного рода разочарование. У каждого есть своя жизненная потребность в самореализации, которую не в состоянии осуществить ни один другой человек. Более зрелая личность воспринимает это несовершенство жизни как ее характерную черту, но уж совсем не как недостаток спутника жизни. Но у людей, личностная история которых особенно заряжена недостаточностью, такая трудноизлечимая психологическая травма выходит за рамки сознательного. Как следствие, они попадают в заколдованный круг вечного разочарования, досады и неудовлетворенности и желания поскорей броситься на поиск в новом направлении с надеждой на лучший результат с «магическим другим», который, несомненно, уже ждет за ближайшим поворотом.

Сьюзен – школьная учительница, всегда активная и жизнерадостная, постоянно окружена учениками, которые буквально влюблены в нее… а еще сидит на кокаине и каждые выходные отправляется на поиски нового сексуального партнера. Все как один множество ее талантов брошены на то, чтобы развлекать других. Ей же самой остается лишь острая тоска. Дочь двух нарциссических родителей, Сьюзен еще с раннего возраста поняла, что ей нечего рассчитывать на родительское внимание или поощрение своих успехов. Поначалу идеализируя каждого нового бой-френда, она быстро начинает презирать его, ведь никто из них даже отчасти не способен соответствовать необъятности ее эмоциональных нужд. Ее архаический эмоциональный дефицит кажется просто всепоглощающим. И точно так же она переходит от одного психотерапевта к другому: «Вот вы-то меня понимаете! – уже на первой встрече спешит излить свои чувства Сьюзен. – Не то, что тот, мой прежний». Но скоро выясняется, что на волшебную палочку надеяться не стоит, что травма будет повсюду сопровождать ее, и только она, и никто другой, в состоянии ответственно проработать эту травму и заполнить душевную пустоту. И тогда Сьюзен быстренько устремляется к следующему консультанту. Дружков, правда, она меняет в два раза быстрее, чем психотерапевтов, но динамика здесь одна и та же – на «другого», от которого она зависела в детские годы, теперь возлагается неподъемная ноша ответственности за эмоциональное благополучие. Однако не бывает отношений настолько близких, чтобы выдержать такую напряженную программу. Тем, кому небезразлична судьба Сьюзен, остается лишь переживать, как ее трагическая драма с каждым разом повторяется снова и снова. Предопределение господствует над судьбой, история диктует будущее – то, что Фрейд называл «компульсивным повторением», продолжает играть главенствующую роль в ее жизни. Печально, что эта внутренняя опустошенность никак не дает Сьюзен усвоить те проблески понимания сути своей проблемы, которые все же приходят к ней на психотерапевтических сеансах. Как следствие, все в ее судьбе остается по-прежнему.

В придачу ко всему в обстановке эмоционального дефицита можно наблюдать и психосоматическую обусловленность зависимого поведения. Пример Сьюзен показывает, что большинство аддиктивных надежд в полную силу разворачиваются именно в близких отношениях, поскольку близость может предложить куда больше и на бессознательном уровне куда значительней реактивировать первоначальную родительскую динамику. Но эмоциональный голод близости нередко направляется и в другое русло. Пище, к примеру, чаще всего достаются проекции того, что понимается как потеря и приобретение. Здесь не может быть двух мнений: мы должны питаться каждый день, и никто не станет спорить с тем, что без полноценного питания нечего рассчитывать на полноценную работу организма. Однако эмоциональный груз, возлагаемый на еду, – это нечто совсем другое. Ни в одной стране мира ожирение не стало такой проблемой, как в Соединенных Штатах. И дело не только в том, что еды у нас с избытком и она более чем доступна. Факт массовости ожирения указывает на нечто гораздо более глубокое: среди изобилия психологический голод ничуть не стихает. Сьюзен голодает при всем том, что ее постоянно окружают те, кому она по-настоящему небезразлична. Неудивительно, что в ранней юности она страдала булимией. Прочие поведенческие паттерны: работа, стремление к власти ради самоутверждения, обсессивно-компульсивные повторения, даже личностные ритуалы, вроде компульсивной молитвы, привязанность к теленовостям или судорожное переключение телеканалов – все они представляют собой аддиктивные стратегии, призванные заполнить внутреннюю пустоту.

Почти у каждого есть тот или иной аддиктивный паттерн. Любая рефлективная реакция на стресс и тревогу, сознательная или нет, – это форма зависимости. И, конечно же, основной мотив любого зависимого поведения – притупить боль, по возможности не чувствовать того, что уже чувствуешь. Чтобы справиться с тиранией зависимости, надо пройти через боль, защитой от которой является аддиктивная привычка. Стоит ли удивляться в таком случае, что аддиктивные паттерны – эта непрочная, ненадежная защита от психологических травм раннего возраста – оказываются так живучи и трудноискоренимы.

* * *

Не помешает запомнить, что каждый из этих шести паттернов, представляющих собой реакцию на переполнение и недостаточность, можно найти в каждом из нас, пусть не всегда явно и с различной степенью автономности. Каждый из них в свой черед нередко вызывается различными внешними стимулами. Возможно, на каком-то этапе жизни они проявлялись отчетливей, чем теперь, но, как и прежде, лежат под самой поверхностью нашей сознательной жизни.

Находимся ли мы в стрессовой ситуации или просто устали – всякий раз, когда сознательный контроль ослабевает, старые паттерны становятся особенно склонны к реактивации. (Если читатель на примерах из собственной жизни не может увидеть то множество вариантов, в которых проявляется каждая из этих шести адаптаций к могуществу внешнего мира, значит, он попал в «серую зону». Рано или поздно эта нечувствительность дает о себе знать во внешней жизни.)

И дело не только в том, что все шесть паттернов можно обнаружить на различных стадиях нашей эмоциональной истории. Скорее всего, одна или более из числа этих стратегий и сейчас направляет наше поведение в повседневной жизни. К примеру, мы принадлежим к тем хорошим людям, которые всегда готовы прийти на выручку, а в «награду» за эту стратегию получить еще одно общественное поручение. Но что психе скажет в ответ на это непрекращающееся насилие в виде бесконечных просьб сделать то-то и то-то? Мало того, что на нас оказывают давление, мы покорно уступаем этому давлению! Или, возможно, чья-то жизнь оказалась в ловушке стремления к власти или внешнему признанию. Но, когда желаемое достигнуто, с особой остротой начинает ощущаться пустота и отсутствие по-настоящему надежных ценностей. И кто только из нас не пытался спрятаться от жизни в надежде, что удастся избежать призыва к росту и развитию, оставаясь в своем безопасном, но маленьком мирке? Но наша душа прекрасно знает, что в этом мире ее интересы являются разменной монетой.

Это сказано не для того, чтобы осуждать стратегии, которые мы успели выработать, хотя все равно на нас лежит ответственность за их последствия и для нас, и для других, особенно во второй половине жизни. Каждый неизбежно склонен к излишним обобщениям, ведь все, что некогда принесло мощные переживания, усваивается, по-своему интерпретируется и наделяется определенным статусом. И тогда динамика раннего окружения, доставшегося волей судьбы, будет воссоздаваться снова и снова. Как можно пояснить наши паттерны, самоуничижительное поведение, ощущение, что мы продолжаем «бежать по кругу», иначе как работой этих бессознательных программ, этих архаических излишних обобщений? Редко когда бывает так, что мы безраздельно присутствуем в настоящем моменте, в этой вечно новой реальности, не испытывая вторжений со стороны прошлого. Тот, кто отрицает силу и навязчивость истории, живет бессознательно и продолжает спать в «неприбранной постели памяти». Ну, а смиренное признание этого факта открывает дверь для возможности подлинных перемен.

В конце концов эти адаптивные стратегии были выработаны опытным путем, чтобы помочь нам выжить. Без них, возможно, у нас не получилось бы выбраться из детства. Но готовы ли мы и дальше оставаться в полной власти этих приобретенных рефлексов, – теперь, когда уже известно, что они собой представляют? Согласны ли мы отказаться от права на взрослую жизнь лишь по той причине, что сохранили архаическое детское видение себя и мира, которое нужно оберегать изо всех сил? О чем речь – давайте, оберегайте этого ребенка, как и положено, только не давайте ему распоряжаться вашей взрослой жизнью. Помните, что место происхождения всех этих паттернов – это: 1) травматическое прошлое, 2) бессильный мир детства и 3) привязанность к узкому спектру вариантов выбора и ценностей этого мира. Вполне понятно, что в свое время имело смысл усвоить эти ценности, роли и сценарии как рефлективный способ вести предсказуемую, безопасную жизнь. Но теперь они лишь приковывают нас к железному колесу повторения. Не стоит осуждать эту историю: она такова, какая есть, какой и следовало ей быть, однако не отказывайте себе и в возможности настоящего. Изучайте рефлективные паттерны, подмечайте, где и как они проявляются, что приводит их в движение, какой ущерб они приносят вам или другим людям. И заново открывайте для себя, что взрослый в силах совладать с куда большим, чем ребенок. Тирания прошлого никогда не бывает столь сильной, как в момент, когда мы забываем, что прошлое не мертво, как однажды высказался Фолкнер, оно даже не прошлое. Забывая о присутствии прошлого, мы и дальше будем сидеть взаперти в той самой темнице бессознательного, о которой говорил Шекспир.


<< 1 2 3 4
На страницу:
4 из 4