Все началось с глубокого, разлитого покалывания под черепной коробкой. Не будь руки Конвея скованы ремнями, он бы непременно принялся пытаться прочистить уши. Затем на него навалилось смешение звуков, видений и ощущений, ему не принадлежавших. Примерно такие же чувства ему доводилось переживать не раз в госпитале, когда он становился реципиентом инопланетянских мнемограмм, однако тогда чужеродные впечатления носили упорядоченный, систематический характер. А теперь он чувствовал себя так, словно смотрел трехмерное шоу с сенсорным усилением, и при этом режим переключения каналов вышел из строя. Яркие, но хаотичные образы и впечатления становились все более интенсивными. Конвею хотелось закрыть глаза в надежде, что тогда они исчезнут, но он боялся закрыть глаза, боялся даже моргнуть.
Неожиданно картина видений застыла, чувства обострились, и на несколько секунд Конвей ощутил глубину и боль одиночества и интеллектуального отшельничества взрослого гоглесканца. Разум Коун поразил его широтой познаний и тонкостью. Конвей узнал о том, как она пользовалась своим разумом задолго до того, как на Гоглеск прибыл корабль Корпуса Мониторов и врач-землянин, понял, как страстно гоглесканская целительница сражалась с разрушительным для её сознания инстинктом, которым её и её собратьев наделила эволюция.
Он был уверен, пребывая в сознании Коун, что её разум не является сколь-либо исключительным по меркам ФОКТ. Между тем обмен этим высочайшим интеллектом гоглесканцы были вынуждены осуществлять с помощью заторможенной, обезличенной и страдающей неточностями устной речи. Истинное же интеллектуальное общение становилось возможным только в течение краткого промежутка времени после начала слияния, а затем наступало сущее умопомрачение и утрата какого бы то ни было интеллекта. Конвей не мог не восхищаться представительницей народа, столь глубоко погрязшего в болезненном индивидуализме.
«В мыслях, которыми мы обмениваемся, нет огрубления или утраты семантики».
На слова, возникшие в сознании у Конвея, наложились ощущения удовольствия, благодарности, любопытства… и надежды.
«Процесс установления ментальной связи между вашими сородичами наверняка задействует область эндокринной системы, десенсибилизирующую все процессы в коре головного мозга – вероятно, с той целью, чтобы уменьшить боль страданий, пережитых в доисторические времена после соединений и в процессе нападения хищника. Но я не гоглесканец, поэтому десенсибилизирующий механизм у меня не срабатывает. Однако желательно неотложно произвести детальное исследование эндокринной системы, определить искомую железу, и если будет показано её хирургическое удаление…»
Конвей слишком поздно понял, куда ведет нить его рассуждений и сколь обширные – а для Коун пугающие – хирургические ассоциации могли вызвать эти рассуждения. Адаптация к непосредственной близости и к физическому контакту с чужеземным существом и так уже стоила Коун чрезмерных усилий. Теперь Конвей мог совершенно определенно оценить степень этих усилий. Но сейчас разум Коун и разум Конвея слились воедино, и гоглесканка разделяла мысли и чувства человека, его опыт в лечении и совместной работе с всевозможными созданиями в стенах госпиталя. А в госпитале порой попадались такие жуткие твари, по сравнению с которыми жуткий хищник Гоглеска показался бы очаровательной домашней зверушкой.
Такого зрелища Коун вынести не могла, и её клич тревоги, поутихший было за последние несколько минут, вновь набрал жуткую частоту и громкость. И все же это отважное маленькое создание не прерывало контакт, невзирая на страшные видения, передаваемые ей разумом Конвея по тонкому стебельку. Она страдала, и Конвей страдал вместе с ней.
Он пытался формулировать успокоительные мысли, пытался заставить разум гоглесканки и свой собственный сменить предмет размышлений. Он несколько раз моргнул, но продолжал лежать совершенно неподвижно. Он думал – вернее, надеялся, что так Коун будет продолжать воспринимать его в качестве объекта, не представляющего для неё опасности. Но то ли у него разыгралось воображение, то ли все-таки действительно наружность Коун внезапно изменилась?
Жесткая разноцветная шерсть вновь ещё сильнее вздыбилась, ближайшее к Конвею жало вытянулось. На миг опытного медика охватил жуткий страх, почище страха самой Коун. Он понял, что может произойти в следующее мгновение.
– Нет! Не надо! – проговорил он настолько громко, насколько мог, не шевеля губами. Но мембрана гоглесканки, вибрируя, испускала звук такой мощи, что Вейнрайт не мог расслышать Конвея.
– Я открыл запасный выход, доктор! – проорал Вейнрайт в коммуникатор, ухитрившись перекрыть вопль Коун. – Сейчас открою замки на ремнях. Приготовились… быстрее, сматывайтесь оттуда!
– Опасности нет! – крикнул Конвой, но его голос потонул в обертонах клича тревоги, рвущего барабанные перепонки, и децибелах динамика коммуникатора. Он по-прежнему боялся пошевелиться, понимая, что, как только ремни спали с него, опасность появилась, и ещё какая!
Он обрёл потенциальную подвижность, он больше не был беспомощен, а стало быть, начал представлять собой угрозу для ФОКТ.
За миг до того, как стебелек покинул его лоб, Конвей понял, что Коун вовсе не жаждет ужалить его, но это не играло никакой роли – действия гоглесканки носили исключительно рефлекторный характер. В отчаянии Конвей скатился с носилок на пол и почувствовал, как жало ткнулось ему в плечо. Он зацепился лодыжкой за один из крепежных ремней, пытаясь уползти, и в это мгновение другое жало проткнуло его брюки и оцарапало голень. Конвей предпринял новую попытку отползти к запасному выходу, но ужаленную руку и ногу свело судорогой, и он лег на бок, не в силах двигаться. Лежал и смотрел на прозрачную перегородку. Руку и ногу жгло как огнем.
Мышцы шеи и в области лопатки скрутило спазмом, жжение от укуса в голень поднималось к животу. Конвей гадал, поражает ли яд и непроизвольную мускулатуру, в особенности – те мышцы, что заведовали сердцем и легкими. Если да, то жить ему оставалось недолго. Боль была настолько сильна, что мысль о смерти напугала Конвея не так сильно, как была бы должна. Он отчаянно пытался придумать, что же ему делать, пока он не потерял сознание.
– Вейнрайт… – еле шевеля губами, произнес Конвей.
Клич тревоги, издаваемый Коун, немного утих. Целительница больше не пыталась жалить человека – видимо, он перестал представлять для нее угрозу. Ощетинившаяся гоглесканка стояла в нескольких футах от Конвея, прижав жала к макушке. Сейчас она напоминала безобидный разноцветный стог сена. Конвей предпринял новую попытку.
– Вейнрайт, – произнес он медленно и мучительно, – желто-чёрный флакон. Инъекцию… Всё, что там есть…
Но лейтенанта на другой половине комнаты не было. Дверь в перегородке оставалась закрытой. Может быть, Вейнрайт решил войти через запасный выход, чтобы вытащить Конвея, но обернуться и посмотреть, так ли это, у Конвея уже не было сил. Он вообще что-либо видел с трудом.
Прежде чем потерять сознание, Конвей успел заметить, как замигало освещение, и это ему кое-что сказало. «Большие затраты энергии, – успел подумать он, – для того, чтобы послать сигнал через гиперпространство».
Глава 9
«Похоже, меня подсоединили ко всем датчикам и мониторам в палате», – думал Конвей, разглядывая дисплеи с незнакомого для него угла зрения пациента. Он наслаждался тем, что мог вытянуть руки и ноги, что они больше не скручены кошмарным спазмом. Скосив глаза, он увидел парящего под потолком Приликлу. Рядом с его кроватью расположились Мерчисон и Нэйдрад, и все трое озабоченно смотрели на него. А между землянкой и кельгианкой расположился огромный глаз на длинном трубчатом щупальце. Этим глазом, как понял Конвей, за ним наблюдал Данальта. Конвей облизнул пересохшие губы.
– Что случилось? – спросил он.
– Этот вопрос, – отозвалась Мерчисон, – по идее, должен был прозвучать вторым по счету. А первый должен быть такой: «Где я?»
– Да знаю я, где я, черт побери! На медицинской палубе «Ргабвара». Только почему я до сих пор весь обвешан датчиками? Наверняка вы отлично видите, что все они показывают оптимальные показатели всех жизненно важных функций. Я хочу узнать, как я попал сюда.
Патофизиолог усмехнулась.
– Мышление и память у тебя, похоже, не пострадали, и ты ведешь себя вполне в своём духе – вспыльчив, как всегда. Но тебе надо отдохнуть. Гоглесканский яд нейтрализован, но, что бы там ни показывали приборы, отмечается выраженная физическая слабость и существует вероятность запоздалого шока в результате перенесенной психической травмы. Показан длительный покой – по крайней мере до возвращения в госпиталь – и самое тщательное обследование.
И, пожалуйста, не надейся, что тебе удастся напугать меня своим рангом Старшего врача и заставить разрешить тебе встать, – проворковала Мерчисон в то мгновение, когда Конвей открыл рот и собрался сказать нечто как раз на эту тему. – Вы у нас теперь пациент, а не врач, доктор.
– А теперь нам пора, – вмешался в разговор Приликла, – удалиться и дать тебе покой, в котором ты так нуждаешься, друг Конвей. Мы все ощущаем радость и облегчение по поводу твоего выздоровления, но, думаю, для тебя будет лучше, если мы уйдем, а друг Мерчисон останется и ответит на твои вопросы.
Приликла дополз по потолку к выходу, Нэйдрад пробурчала что-то непереводимое и последовала за эмпатом, а Данальта втянул длиннющее щупальце, преобразился в темно-зелёный комок и покатился за коллегами к двери.
Мерчисон принялась отсоединять ненужные биодатчики и отключать мониторы – бесшумно и гораздо более сосредоточенно, чем того требовала такая несложная работа.
– И все-таки что случилось? – негромко спросил Конвей. Ответа не последовало. – Этот яд… я ведь пытался завязаться в узел. Я просил Вейнрайта ввести мне анестетик-миорелаксант, но Вейнрайта не было. Потом вроде бы замигало освещение – он наверняка послал радиосигнал через гиперпространство. Но я никак не ожидал, что очнусь на «Ргабваре»…
«И что вообще очнусь», – мысленно добавил он.
Упорно не глядя на Конвея, Мерчисон объяснила ему, что корабль-неотложка производил проверку нового оборудования на расстоянии одного гиперпространственного скачка от Главного Госпиталя Сектора, и на борту присутствовала бригада медиков в полном составе. Узнав точные координаты Гоглеска по сигналу, посланному лейтенантом, капитан «Ргабвара» сумел быстро довести неотложку до планеты и быстро посадить корабль. Весь путь у «Ргабвара» занял четыре часа.
Добравшись до Конвея, коллеги обнаружили, что он упорно пытается завязаться в узел, однако мышечные спазмы уже в значительной степени были ослаблены за счёт солидной дозы миорелаксанта ДМ-82, так что при попытках завязаться в узел Конвей, на счастье, не порвал мышц и сухожилий и не сломал ни единой кости. Ему сказочно повезло.
Конвей кивнул и проговорил:
– Стало быть, лейтенанту всё-таки удалось вовремя впрыснуть мне миорелаксант. Всё решали секунды, я бы так сказал.
Мерчисон покачала головой.
– ДМ-82 тебе ввела гоглесканка Коун. Чуть не отправила тебя на тот свет, а потом жизнь спасла! Всё переживала потом, останешься ли ты в живых, причитала, пока мы люк не закрыли. Хорошеньких ты подружек заводишь, доктор.
– Представляю, каких титанических усилий ей стоил этот укол, – задумчиво проговорил Конвей. – Пожалуй, больших, чем мне, сложись всё с точностью до наоборот. Скажи, насколько близко она подошла, когда вы несли меня к посадочной площадке?
Мерчисон на миг задумалась и ответила:
– Когда мы с пилотом, лейтенантом Хасламом, встретились с Вейнрайтом возле люка, она подошла метров на двадцать. Когда Нэйдрад, Приликла и Данальта вышли с носилками, она испугалась и отбежала примерно на такое же расстояние назад. Вейнрайт нам вкратце растолковал, что между вами произошло, поэтому мы старались не говорить и не делать ничего такого, что могло бы показаться Коун враждебным. Но, честно говоря, лично мне хотелось хорошенько заехать ей по тому месту, которое у неё заменяет gluteus maximus, за то, что она с тобой натворила. Очень может быть, что она просто боялась расплаты.
– Нет, – покачал головой Конвей. – Мне её чувства знакомы, как никому, и я точно знаю, что она бы только приветствовала расплату.
Мерчисон сердито фыркнула, присела на краешек кровати Конвея, наклонилась и положила руки на подушку рядом с его плечами. Она перестала быть холодным, жестким профессионалом и превратилась в самую обычную женщину.
– Чёрт бы тебя побрал, Конвей, – сказала она дрожащим от волнения голосом, – ты ведь чуть было не убил себя.
Она порывисто обняла его, была готова поцеловать, но Конвей инстинктивно отстранился. Мерчисон выпрямилась, изумленно глядя на возлюбленного.
– Я… Что-то я нынче не в себе, – пробормотал Конвей. Он машинально произнес эту фразу, которой сотрудники госпиталя, как правило, оправдывались за нетипичное поведение.
– Ты хочешь сказать, – гневно нахмурилась Мерчисон, – что получил мнемограмму и что О'Мара отправил тебя на Гоглеск, не стерев её? Ну и кто там сидит у тебя в голове? Тралтан? Мельфианин? Я точно знаю, что и те, и другие относятся к телу женщин-землянок, мягко говоря, отрицательно. Или ты сам попросил, чтобы тебя к отпуску наградили мнемограммой? Да уж, классный отпуск получился!
Конвей снова покачал головой.