Едва помню, как выбрался из здания. Сгреб книги и тетради, запихал их в портфель и бросился к дверям. Библиотечные книги так и остались лежать в беспорядке на столе, я даже свет не выключил. Не медля ни секунды и не прислушиваясь к звукам, доносившимся с лестницы, пронесся по ступенькам и выскочил на улицу.
Не передохнув ни разу, без единой мысли в голове, я очутился в своей квартире. Весь обратный путь я почти бежал, не испытывая ничего, кроме ужаса. Я несся по улицам Нового города через Шарлот-сквер, по направлению к Уэст-Энд, затем через полутемные улицы Старого города, мимо рынка Лоунмаркет и, наконец, оказался в Канонгэйте и Бэйкхаусе. Каждый раз, пробегая мимо неосвещенного подъезда или ворот дома, я прибавлял скорости. Мне казалось, оттуда непременно что-то выскочит.
Домой я явился в совершенном изнеможении. Включив свет во всех комнатах, полчаса сидел и, дрожа, старался прийти в себя. Поставив пластинку на стереофонический проигрыватель, я включил тихую музыку. Концерт Баха для скрипок – самая успокаивающая мелодия из всех, что мне известны. Мало-помалу музыка и знакомая обстановка начали возвращать меня в нормальное состояние. Две чашки кофе оживили мозг и нервы, и вскоре я был в состоянии проанализировать, что произошло. Дело казалось совершенно очевидным. Просто за последнее время я перетрудился, мало отдыхал, не бывал в нормальном обществе, не слушал музыку, не ходил в театр. К тому же я допоздна засиделся в слабо освещенном помещении, что привело к нервному перенапряжению, отсюда и ненормальная реакция на совершенно обыкновенную средневековую гравюру. А это, как следствие, вызвало слуховую галлюцинацию, а затем и панику. Так я размышлял в тот момент.
Было около трех часов ночи, когда, наконец, вымотанный умственно и физически, я лег в постель. Уснул мгновенно. Снов своих не помню и не знаю, что меня разбудило. Помню только, что вдруг проснулся с ощущением непонятного ужаса. Мне показалось, что в темной моей комнате стало намного темнее. Было около половины пятого, до рассвета оставалось еще какое-то время. Постепенно паническое настроение стало уходить, но тут я услышал над потолком какие-то звуки.
Звуки эти не были похожи на те, что я слышал в библиотеке. Это было не шлепанье и не скрежет, это были шаги. Сначала я подумал, что кто-то расхаживает наверху, не в силах уснуть. Потом вспомнил, что надо мной нет никакой комнаты.
Когда здание в начале восьмидесятых перестраивали, квартиру на шестом этаже, то есть надо мной, решили не делать, так как замысловатая форма крыши не позволяла выдержать стандартную высоту потолков. Надо мной оставалось нежилое пространство, в котором высота от пола до крыши составляла не более трех футов. Мне было известно, что вход на этот полуэтаж заложен кирпичом, так что ни туда, ни оттуда доступа не было.
Лежа в постели и обливаясь потом, я прислушивался к шагам. Сейчас я слышал их отчетливее, и, к моему ужасу, мне вдруг стало ясно, что шаги эти принадлежали не человеку. Мне почему-то вспомнились существа, виденные мною на гравюре, те самые, которые обсасывали трупы на церковном полу. Гравюра эта опять предстала перед моим мысленным взором во всех своих ужасающих подробностях. Я не мог отогнать от себя образ безглазого существа, рот которого был скошен под немыслимым углом.
Не знаю, сколько времени я пролежал так, парализованный страхом, не способный даже протянуть руку, чтобы зажечь свет и выйти из транса. Наконец стало светать, рассвет набирал силу и начал пробиваться сквозь занавески на окнах. Тьма постепенно рассеивалась, и звуки шагов над головой становились слабее, пока окончательно не затихли. Я провалился в глубокий, без сновидений сон.
* * *
Весь следующий день я проспал. Была суббота. Ни сны, ни звуки в тот день меня не тревожили. Спал, не просыпаясь, и день, и ночь. Меня преследовало какое-то неясное воспоминание. Как только я делал усилие, стараясь извлечь его из своей памяти, оно тут же испарялось, а потом опять возникало совершенно неожиданно.
Стояло воскресное утро, когда я окончательно проснулся. Мне мерещилась темная каменная дверь, открытая настежь. За ней – блестящие каменные ступени, ведущие в непроглядную тьму. Вот и все. Иногда думаю, что я, должно быть, стоял, глядя на эту огромную дверь, все те часы, что спал, не шевелясь и даже не моргая, как будто ожидал появления кого-то или чего-то. Или, быть может, я собирался шагнуть на эти ступени и спуститься в темноту?
Проснулся я в воскресенье в начале десятого утра, оттого, что кто-то стучал в дверь. Спросонья я никак не мог сообразить, который сегодня день и час. В дверь постучали еще раз, и я слабым голосом откликнулся. Из-за двери позвали:
– Эндрю, ты здесь? У тебя все в порядке?
Это был Ян. Я вспомнил, что пригласил его зайти в воскресенье утром, чтобы обсудить предстоящий семинар.
Сделав невероятное усилие, как будто разрывая веревки, привязавшие меня к кровати, я поднялся. Голова моя нестерпимо болела, я чувствовал тошноту. Прикрыв кровать одеялом, постарался принять устойчивое положение и добрести до двери. Отворив ее, я увидел озабоченное лицо Яна. Не в силах стоять, я свалился на пол.
Через какое-то время я пришел в себя и увидел беспокойно хлопочущего над собой Яна. Он дотащил меня до постели и постарался уложить поудобнее. Я попытался сесть, но он твердой рукой уложил меня снова, сказав, что я должен лежать спокойно, пока не придет врач. Он к тому времени уже позвонил в университетский центр здоровья, и они сказали, что скоро кого-нибудь пришлют.
Через двадцать минут пришел доктор Маклин. К счастью, в это утро было его дежурство. Я обрадовался ему: было бы хуже, если бы явился равнодушный врач, никогда меня до этого не видевший.
Он быстро и в то же время внимательно осмотрел меня. Убрав в маленький чемоданчик стетоскоп и прибор для измерения давления и щелкнув замком, повернулся ко мне.
– Знаете, Эндрю, должен вам сказать: я вами недоволен. Мне казалось, вы более разумный человек. Знают ли ваши родители, во что вы себя превратили?
– Родители? Нет, я не... – Тут я осознал, что прошло уже немало времени с тех пор, как я разговаривал с ними.
– Неважно. Это не мое дело, общаетесь вы с ними или нет. Мне бы, разумеется, хотелось, чтобы вы общались. Вам обязательно нужно с кем-то разговаривать.
– Что, со мной что-то не так? – Чувствовал я себя отвратительно, а по тону его голоса я понял, что со мной что-то серьезное.
– Да нет, я бы не сказал, – ответил он. – Вы переработали. Ваша нервная система истощена почти до предела. К тому же вы еще не оправились от потери жены. Я назвал бы это нервным перенапряжением, и ничем больше.
– И это все? – спросил я с облегчением. Однако состояние мое на тот момент было таким, что я подозревал у себя что-то более серьезное.
– Все? – Густые брови нахмурились, и он сурово посмотрел на меня. – Вы постоянно расшатываете свое здоровье вместо того, чтобы взяться, наконец, за себя и что-то предпринять. Я мог бы дать вам транквилизаторы, но они лишь замаскируют симптомы, и вы опять начнете перерабатывать. Вместо этого я пропишу укрепляющий травяной настой. Вы обязаны хорошенько отдохнуть. На следующую неделю назначаю вам постельный режим. После этого – легкие гимнастические упражнения и небольшие прогулки. Никаких интеллектуальных разговоров, серьезного чтения, письменных работ. Телевизор смотреть можно, но только развлекательные программы. Если будете придерживаться такого режима в течение нескольких недель, гарантирую, что будете в полном порядке. Когда полностью окрепнете, можете продолжить свою работу, при условии, что будете больше гулять и развлекаться.
Он поговорил со мной еще некоторое время. Я попросил его связаться с моими родителями. Он пообещал. Наконец он взглянул на часы, и сказал, что его ждет другой пациент. Подойдя к двери, он вдруг обернулся и посмотрел на меня.
– Еще один маленький вопрос, Эндрю, – сказал он. – Вы не подскажете, откуда у вас эти отметины на лице и руках?
– Отметины? – Я в недоумении взглянул на свои руки. К своему изумлению, я увидел множество круглых ярко-красных пятен, каждое величиной в однопенсовую монету.
Покачав головой, я ответил, что впервые их вижу. Он озадаченно посмотрел на меня.
– Хм, это странно, – проговорил он. – Когда я заметил их, то сначала принял за какую-то сыпь. Потом я пригляделся как следует. Такое впечатление, будто кожу сначала сильно прижали, а потом крепко засосали, оставив синяки. Это скоро пройдет. Но вы и в самом деле не знаете, как это произошло?
– Нет, – искренно ответил я. Я понятия не имел, что могло вызвать такие следы, если я только ненароком не поранил себя во сне.
– Ладно, – сказал доктор Маклин. – Я понаблюдаю за ними. Приду завтра. Но если увижу, что вы читаете, берегитесь.
Он ушел, а я откинулся на подушки. Я чувствовал себя усталым, несмотря на продолжительный сон. Этот сон меня не освежил. Я боялся закрыть глаза, старался не смотреть на руки и знал, что когда пойду ванную, постараюсь не глядеть на себя в зеркало. Когда я думал об отметинах, которые так поразили доктора Маклина, перед моими глазами вставали бледные создания, сосущие трупы.
Глава 5
Доктор Маклин позвонил моим родителям в то же утро, а в понедельник мать прилетела ко мне из Сторновея. Признаюсь, я был страшно рад ее приезду. Она меня не упрекала за то, что я так долго не давал о себе знать. Ни разу не прочла мне нотацию за то, что довел себя работой до болезни, и вообще не поднимала шума. Я рад был, что она у меня такая земная женщина: все то, что долгие месяцы занимало мои мысли, для нее не значило ровным счетом ничего.
Доктор Маклин регулярно навещал меня. Травяная настойка действовала медленно, но к концу второй недели я стал ощущать результат. К тому времени я уже перебрался из спальни в гостиную. Там я сидел в кресле и вырезал картинки или подолгу играл с матерью в трик-трак. Она, правда, считала это греховным занятием, но уступала мне, утешаясь тем, что играли мы не на деньги. Читать мне разрешали только детективы да Томаса Гарди, все мрачное и сложное для восприятия категорически запрещалось.
Ян и Генриетта приходили ко мне почти каждый день. Генриетта приносила книги, а я дал ей несколько уроков гэльского языка, чем немало веселил мать. Я не рассказывал о том, что пережил, да меня никто и не расспрашивал. Отметины на моих руках и лице быстро зажили и к концу второй недели исчезли.
К этому времени я начал совершать короткие прогулки в компании с матерью. Она никогда раньше не бывала в Эдинбурге, и я показывал ей местные достопримечательности, хотя скоро стало ясно, что знаю их почти так же мало, как и она. Сначала мы чувствовали себя друг с другом несколько натянуто. Мы никогда раньше не были близки, не разговаривали о чем-то важном. Беседы наши во время прогулок были обрывистыми, формальными. Если разговор сворачивал на запретную территорию, мы тут же обрывали фразу, как будто по обоюдной договоренности, и начинали обсуждать архитектурные достоинства зданий, мимо которых шли.
Несколько раз мы ездили на автобусе в Ботанический сад. Мать никогда еще не видела тропических растений, кактусов, пальм высотой с дом. Мы ходили по стеклянным оранжереям, вдыхали горячий влажный воздух, и она немного расслаблялась. Однажды, когда мы сидели возле пруда с лилиями, она рассказала мне о человеке, которого любила до отца. Он погиб, катаясь на лодке. Она никогда не говорила о нем с отцом, да и вообще ни с кем. Так мы и сидели вдвоем, каждый со своим горем, впервые разделив хранимый долгие годы секрет.
– Приезжай домой на Рождество, Эндрю, – сказала мать. – Здесь тебе будет одиноко. В прошлом году мы по тебе скучали. Нам тебя недостает.
Я и забыл о Рождестве. Двумя неделями раньше я бы с ходу отказался от приглашения. Дело вовсе не в том, что я не любил Сторноуэй или не был привязан к родителям, просто тогда я в них не нуждался. Ну, а в чем же я тогда нуждался? Действительно, остаться на Рождество в городе одному, без друзей... Я сказал, что поеду с ней домой.
На следующей неделе мы уехали. Доктор Маклин заявил, что мне можно пуститься в дорогу, добавив, что Рождество дома будет для меня лучшим лекарством. Отец встречал нас в аэропорту, и в тот вечер за обедом мы сидели, как старые друзья. Я и не думал, что мне потребуется компания, но к концу вечера я почувствовал, что ко мне вернулись части души, которые, как мне казалось, я навсегда утратил.
Вплоть до Нового года погода простояла хорошая: морозно, но безоблачно, на море спокойно. В Рождество мы с матерью ходили в церковь. Отец, как всегда, остался дома, хотя мне хотелось, чтобы он пошел с нами. Бога я опять не обнаружил – ни в самой церкви, ни в словах псалмов, но голоса матери и знакомой с детства обстановки было достаточно, чтобы прогнать тени, собравшиеся вокруг меня в последние месяцы.
После Нового года я прилетел в Эдинбург в боевом настроении, желая продолжить работу. Я дал отцу слово не касаться мрачных тем. С ясной головой и окрепшими нервами я вернулся в свою квартиру в Канонгейте. Ночью я спал хорошо, а во сне видел Катриону. Утром проснулся отдохнувший и готовый приступить к работе. За окном спальни светило зимнее солнце, и единственные звуки, что я слышал, издавали машины, проносящиеся по Королевской миле.
Утром я пришел на работу. Джеймс Фергюссон был, как всегда, неприятен. Он слышал о моей болезни и надеялся, что я полностью выздоровел. Он даже сказал, что из Нового колледжа к нему поступили положительные отзывы о моей работе. Я поблагодарил и ушел в надежде не попадаться ему на глаза, по меньшей мере, до конца семестра.
Потом мы позавтракали с Яном в пабе на Хай-стрит.
– Я рад, что ты снова на ногах, – сказал он. – Первое время я о тебе очень беспокоился. Выглядел ты просто ужасно.
– Да, чувствовал я себя отвратно. Но сейчас мне намного лучше. Нет ничего чудесней, чем побыть немного на островах. Там живо поставят человека на ноги.
Он зябко повел плечами.
– Это не для меня, – проговорил он. – Я человек городской. Одна мысль о зиме на Льюисе приводит меня в ужас. Все ветры твои, и некуда идти. Мне нравится, когда вокруг меня народ и жизнь бьет ключом. Там бы я с ума сошел. Одни ветры, и некуда идти.