Палочки для еды

О-хаси-сама

Позвольте представиться, меня зовут Сатоми Амэмия. Я сильно опоздала на вашу вечеринку под открытым небом, но тут вдруг услышала ваши страшные истории… Слушала молча, но потом меня кое-что зацепило, вот я и обратилась к вам.

Сначала вы говорили про школьника, который покончил с собой, выколов глаза палочками, а затем являлся в виде привидения в заброшенном доме. Это происходило в моем родном городе. История очень известная, и я прекрасно помню, как она распространилась в виде городской легенды, когда я была студенткой.

Потом, когда вы стали рассказывать о женском костюме, с каждой владелицей которого случалось несчастье, я даже слегка напугалась: ведь мой пиджак очень похож на него цветом и фасоном.

Под конец прозвучала история о том, как человек пережидает дождь в беседке на прогулочной аллее – а ведь первый иероглиф моей фамилии как раз «дождь», – я подумала, что, может, это и притянуто за уши, но совпадений все-таки слишком много.

Вот поэтому, осознавая всю дерзость своего поведения, я и заговорила.

Что? Страшную историю? Вообще-то, когда я услышала о палочках, которые воткнули в глаз, сразу вспомнила одно происшествие.

Нет-нет, что вы, мне вовсе не сложно. Просто это воспоминание из детства, а наполовину и вообще сон… Так что, если это вас устроит…

Это произошло, когда я училась в пятом классе. Тогда, во время весенних каникул, в наш класс из Кансая[1] перевелся мальчик по фамилии Нэко.

А-а, вы любите кошек? Так и думала, что обратите внимание. Нет, его фамилия читалась «нэко», как «кошка», но записывалась иероглифами «звук» и «озеро» – хотя тогда я и сама удивилась.

Дайте подумать… Больше двадцати лет назад. Ну разве можно задавать женщинам вопросы, по которым можно понять их возраст? Нет уж, пропускаем.

Пятиклассников заново распределяют по классам, поэтому у нас появились и незнакомые ребята. Конечно, мы с первого класса ходили в одну школу, так что хотя бы в лицо друг друга все равно знали. А вот Нэко-кун только что приехал из другого города, у него знакомых совсем не было. Для мальчика у него была слишком светлая кожа, сам он был маленький и тихий. Наверное, повлияла и фамилия – в общем, мы, девочки, говорили между собой, что он похож на котенка. Возможно, поэтому мальчишки на него сначала не обращали внимания.

Меня посадили с ним рядом, и не успела я опомниться, как уже во всем ему помогала. У меня не было младших братьев и сестер, так что, наверное, я воспринимала его как братишку. Обычно, если начинаешь заботиться о человеке, кто-нибудь обязательно посмеется: мол, влюбилась. Но я не помню, чтобы мне хоть раз кто-то сказал что-то подобное: ребята в классе, видимо, поняли, что я просто помогаю застенчивому новичку.

Нэко-кун оказался неразговорчивым, действительно тихим мальчиком. Не мрачным и угрюмым, а просто спокойным – это слово подходило ему больше всего: представьте себе беспроблемного, с точки зрения взрослых, ребенка, тогда вы поймете, каким он был. Мое бесконечное вмешательство он тоже воспринимал хоть и смущенно, но послушно.

Наверное, поэтому мальчишкам в классе он не нравился. Девочки, которые сначала считали его «миленьким», тоже постепенно потеряли интерес и перестали обращать на него внимание.

Сейчас мне кажется, что Нэко-кун ждал, когда к нему – новичку из другой школы – пропадет интерес. Понимаете, приноровившись к классу – вернее сказать, растворившись в нем настолько, что все перестали его замечать, – он начал вести себя странно. По-моему, это произошло сразу после длинных весенних выходных[2].

В первом и втором классах нам на обеды выдавали европейскую еду, с хлебом. В третьем и четвертом классах примерно раз в неделю стала появляться японская еда. В пятом же японскую еду стали давать каждый день. Я помню, что классный руководитель рассказывал что-то про «любезность местных фермеров», но, честно говоря, так до сих пор и не поняла, как это получилось. Так или иначе, нам, детям, сначала это не нравилось. Впрочем, зависело от меню. Рис с карри, конечно, все любили. И все равно сначала большинство было недовольно.

Однако Нэко-кун на нашем фоне выделялся. Он редко открывал рот, поэтому я удивилась, услышав обращенное ко мне радостное:

– Надо же, вам каждый день дают японскую еду!

Хотя тогда я просто подумала: «Значит, он любит японский рис». При этом он часто оставлял недоеденное на тарелке, и я немного удивилась: чему же он тогда так радовался?

И вот как-то раз, когда дежурный накрыл на столы и все хором, вместе с классным руководителем, сказали: «Итадакимас!»[3], Нэко-кун вдруг сделал нечто поразительное.

Он взял и воткнул палочки в рис, горкой наложенный в пиалу.

Да-да. Точно так, как делают на поминках, ставя в изголовье покойного чашку с рисом. А уж как я изумилась, когда после этого он сложил руки и стал о чем-то молиться!

Может, у него кто-то из родных умер?

Эта мысль пришла мне в голову, но все-таки в школе, за обеденным столом, так себя не ведут. Я решила, что остальные ребята тоже удивятся, и огляделась, но никто, похоже, не обратил на него внимания, и эта реакция, в свою очередь, меня тоже оставила в недоумении.

В то время все мои бабушки и дедушки – и с папиной, и с маминой стороны – были еще живы и здоровы и оставались в деревне. Когда я ездила к ним в гости и у соседей случались поминки или похороны, они спокойно брали меня с собой. Поэтому я и знала про обычай ставить для покойника рис с палочками, но мои одноклассники, похоже, были с этим незнакомы и лишь посмеялись над странными действиями Нэко-куна.

Возможно, никому из них еще не приходилось бывать на похоронах и поминках. А если и бывали, то на сокращенных церемониях городских похоронных бюро, так что древних обычаев они не видели.

Воткнуть палочки в рис…

Так что одноклассники, скорее всего, не поняли, что означали его действия. Нет-нет, я и сама не осознавала смысла этих действий полностью. Немного позже, когда я подросла, услышала от маминой мамы, как готовят поминальный рис – помню жутковатое впечатление от подробностей.

Рис варили на одну порцию – на одну чашку, его ни в коем случае нельзя было промывать; раньше его готовили не в специальном глубоком котелке, а в обычной кастрюле, к тому же не на печке, а на открытом огне; после того как рис сварится, всю использованную утварь и место надо было очистить – в общем, все делалось не так, как обычно. Как будто едой не собирались заниматься как положено.

Потому что это пища для мертвого.

Впервые ощутив подлинный смысл этого действия, я испугалась. Когда я была маленькой, я думала, что это просто обычная еда, приготовленная для покойного. Как только я поняла, что эту еду живым нельзя даже брать в рот, меня просто затрясло от страха.

Однако в то время я еще не знала, как готовят поминальный рис. Поэтому и не осознавала, что это пища мертвых. Просто впечатлилась, увидев, как на деревенских похоронах покойному подносят рис с торчащими палочками. Подсознательно я явно чувствовала в этом действии что-то зловещее.

Конечно, для похорон это вполне естественное зрелище, но на меня оно все-таки сильно подействовало. Ведь не только дома, но и в кафе, и в ресторанах во время еды вы никогда не увидите такого.

Кстати! Рядом с компанией, где я работала до замужества, находилось недорогое вкусное кафе с комплексными обедами, и мы с коллегами часто туда ходили. Так вот, среди постоянных клиентов этого кафе был один иностранец – он всегда за едой читал газету, которую держал в левой руке.

Когда я в первый раз увидела, как он, чтобы перелистнуть страницу, высвобождает правую руку, воткнув палочки в рис, я вздрогнула. Мы даже некоторое время молча переглядывались с коллегами.

Почему он не кладет палочки на тарелку с мясом или овощами или на край плошки с супом мисо? Сначала я задавалась этим вопросом, но потом, понаблюдав за ним, поняла, что он – довольно чувствительный тип и, возможно, не хочет, чтобы палочки испачкались о другую еду или запотели от пара.

Именно. Японцы не могут себе представить, как можно воткнуть палочки в рис – за исключением совсем маленьких детей. А он, иностранец, делал это без всяких колебаний. Видимо, его не смущало, что к палочкам могут прилипнуть зернышки.

Наверное, кто-то из работников кафе или посетителей должен был его одернуть: «Так делать нельзя»… Однако никто не сказал: возможно, не хотели выглядеть занудами или боялись, что человеку станет неловко.

Извините, я отвлеклась.

Я тогда удивилась и тому, что Нэко-кун воткнул палочки в рис, но еще и тому, что это были не обычные деревянные палочки… Да, у нас был не пластик. Помню, как классный руководитель рассказывал, что это шелковица… Так вот, Нэко-кун ел не школьными палочками, а бамбуковыми, кустарного изготовления, и это тоже меня поразило.

Он сам их себе вырезал: расщепил бамбук на кусочки нужной длины и толщины, чтобы получилась пара палочек для еды. Сразу было видно, что сделаны они неумело. И когда он воткнул эту поделку в рис, который собирался есть, мне стало противно. А еще больше меня потрясло то, что они сделаны именно из бамбука.

А-а, вы знали, да? Конечно, вы же написали книгу по этнографии.

Совершенно верно. В деревне у маминых родителей бамбуковыми палочками пользовались только на похоронах. Поэтому в обычной жизни их старались не использовать. Даже говорили, что, если будешь есть бамбуковыми палочками, глаза повылезут.

Правда? В некоторых районах пользуются бамбуковыми палочками на Новый год? Я знаю только, как делают в деревнях моих родных, так что это для меня неожиданность. Не зря говорят, что Япония кажется маленькой, но на самом деле огромная – видимо, это действительно так.

Нэко-кун поступал так во время каждого школьного обеда, поэтому меня это ужасно заинтересовало. Так что как-то раз, после уроков, когда все стали расходиться по домам, я пошла за ним и, отойдя подальше от школы, решительно его окликнула и спросила, что означают его странные действия.

Сначала он попытался увильнуть:

– Да ничего особенного…

– Но ведь ты делаешь это за обедом каждый день. Так тщательно соблюдаешь правила – и хочешь сказать, что это ничего не значит?

Он молча кивнул. Было совершенно очевидно, что он мечтает как можно быстрее улизнуть от меня. Он даже прибавил шаг.

– Я никому не проболтаюсь, расскажи, по секрету. Пожалуйста, – попросила я, сложив руки перед грудью, как в молитве, но он все еще колебался.

Говорить ему явно не хотелось. Но ведь перед ним – Амэмия, которая так ему помогает. Может, рассказать ей, раз обещает никому не говорить?..

Думаю, именно эта борьба шла тогда в его душе.

– Правда никому не скажешь? – спросил он после долгих колебаний.

В речи его звучал неистребимый кансайский акцент.

– Это будет наш с тобой секрет. Обещание я не нарушу, – мгновенно поклялась я и даже выставила правый мизинец, чтобы закрепить обещание.

Однако опустила руку, увидев его лицо.

Он собирался рассказать мне что-то очень зловещее.

И, поняв это, я мгновенно пожалела о своей просьбе и чуть не сказала: «Ладно, не надо. Не хочу про это знать».

Но не сказала. Наверное, мне все-таки хотелось услышать что-то страшное. А может, я уже не могла сдерживать любопытство. Или почувствовала превосходство при мысли, что одна из всего класса узнаю его секрет.

Так или иначе, сердце мое в тот момент оглушительно бухало. Я чувствовала, как краснею при мысли о том, что он услышит этот грохот.

Однако, когда Нэко-кун с важным видом рассказал мне свой секрет, я просто не знала, как реагировать. Неоднократно запинаясь, он рассказал мне о ритуале, который, если изложить все по порядку, выглядел так.

1. Палочки, собственноручно сделанные из дикого бамбука, надо раз в день за едой втыкать в плошку с рисом.

2. Затем произнести про себя желание, обращаясь к «о-хаси-сама» – «уважаемым палочкам».

3. «О-хаси-сама» сообщат, исполнится желание или нет. Если известия не будет, нужно отказаться от этого желания.

4. Ритуал надо продолжать в течение 84 дней, не пропуская ни одного.

5. Однако, если за это время «о-хаси-сама» тебя найдут, все пропало.

6. Если в еде будет рыба, исполнение желания упрощается.

7. В последний, 84-й день нужно непременно поесть бамбуковыми палочками.

8. Все семь правил нужно обязательно соблюсти.

И, если все условия выполнить, любое желание непременно сбудется. Правда, существуют и противоречащие друг другу условия: «о-хаси-сама» должны одобрить это желание, и они не должны тебя найти.

Ясно. Я удивилась: разве «о-хаси-сама» – это не те же самые бамбуковые палочки? Но сколько я ни спрашивала, Нэко-кун только качал головой. Говорил, что ему так рассказали.

Мне было интересно, и я спросила его, где он узнал об этом странном ритуале. Он сказал, что об этом говорили в его школе в Кансае. И не только: в других школах тоже распространился этот ритуал – в него явно многие верили.

Однако, насколько Нэко-куну было известно, никто еще не проходил ритуал до конца. В его школе японскую еду давали только раз в неделю. Из-за этого в остальные шесть дней надо было общаться с «о-хаси-сама» за едой дома. Но почти всем ребятам уже в первый раз родители или бабушки с дедушками делали замечание. Если же, не вняв убеждениям, кто-то пытался сделать это второй раз, его серьезно ругали. Так что продолжить никто не смог.

Я тогда подумала, что это удалось бы ребенку, у которого бабушки и дедушки живут отдельно, а оба родителя работают и возвращаются поздно, так что ему приходится ужинать одному, но, похоже, все равно никто не смог выполнять обет на протяжении положенного времени.

Все-таки целых 84 дня! Нужно быть очень упорным. Хоть дети и могут с энтузиазмом выполнять задачи, которые взяли на себя – именно потому, что они дети, – по той же причине они могут разом охладеть к подобному делу.

После обсуждения истории я нерешительно спросила:

– А ты о чем попросил?

Он тут же замолчал и быстро ушел. Я пожалела о своем промахе, но было уже поздно.

На следующий день в школе я обратилась к Нэко-куну как обычно, но в его поведении почувствовала какую-то отстраненность. Мне показалось, что он раскаивается в том, что рассказал мне о ритуале.

Предыдущим вечером, когда я легла в постель и повторила про себя правила, у меня возникли вопросы. Что такое «известие», которое должно было прийти от «о-хаси-сама»? И что значит – «они тебя найдут»? И если найдут и «все пропало» – что случится после этого?

Я очень хотела задать эти вопросы Нэко-куну, но, посмотрев на него, передумала. Наоборот, старалась вести себя так, будто этого нашего разговора и не было. Решила, что если и заводить снова речь об этой истории, то через некоторое время. Конечно, я сдержала свое обещание и никому об этом не рассказала.

Прошел, наверное, месяц, после того как Нэко-кун начал свой ритуал. Как-то утром он, как обычно, пришел в школу и занял свое место рядом со мной, но вел себя очень странно. Вроде бы не глядел на меня, но явно хотел что-то сказать – я это отчетливо чувствовала.

– Что-то произошло… по тому делу? – набравшись смелости, спросила я тихонько, и он вздрогнул всем телом, а потом вдруг довольно улыбнулся во весь рот.

– Я получил известие.

– От «о-хаси-сама»?! – удивленно переспросила я, и он молча кивнул, но больше ничего не сказал, как я ни расспрашивала.

А вот наши отношения стали прежними. И его поведение немного изменилось. Он стал как будто немного увереннее в себе – это было заметно.

Интересно, это тоже произошло под влиянием «о-хаси-сама»?

В таком случае получалось, что даже без исполнения желания этот ритуал был очень важен для моего друга.

И правда, Нэко-кун понемногу все больше менялся. Но, кажется, только я смогла чутко уловить эти изменения. Дело в том, что на поверхности не было видно никаких отличий с тем мальчиком, который только что перевелся к нам. Но внутренне – если можно так сказать, по содержанию, – я чувствовала, что он уже не такой. Не могу объяснить, что изменилось и в чем конкретно произошли эти изменения. Может быть, я смогла это заметить именно потому, что с самого начала близко общалась с ним и к тому же узнала про «о-хаси-сама».

Наконец пришел сезон дождей, и в некоторые дни стало сильно парить. Дождь идет холодный, а вокруг душно и жарко. Сразу потеешь, одежда липнет к телу. Погода – точно как сегодня. Поэтому почти все ребята – и мальчики, и девочки – перешли на рубашки и блузки с короткими рукавами, а среди мальчиков стало больше тех, кто ходит в шортах.

И только Нэко-кун выделялся на общем фоне. Даже если он приходил в шортах, почему-то рубашка всегда была с длинными рукавами.

Я как-то почти сразу поняла, что его семья небогата. В первые дни после его перевода я не обращала на это внимания, но вскоре девчонки стали болтать – мол, не слишком ли часто он ходит в одной и той же нестираной форме…

Да, девочки, независимо от возраста, проявляют интерес к чужой одежде. Даже если это одежда мальчика.

Так что первое время и я сочувствовала ему: шорты есть, а рубашки с коротким рукавом нет, что ли? Однако он никогда не подворачивал рукава, как бы душно и жарко ни было на улице. Так и ходил, закрывая руки до самых запястий.

Как-то раз, когда влажность была особенно высокой, мы с Нэко-куном, как обычно, болтали в тот краткий промежуток после обеда, когда все уже расселись по местам, но урок еще не начался.

– Тебе не жарко?

Я посмотрела на его рукава, будто только сейчас их заметила.

Тогда он замолчал, и мне тут же стало стыдно – опять ляпнула лишнего. Проблемы с финансовым положением в семье мы понимали – даром что дети. А каково услышать замечание об этом от друга? Дети и это чувствуют. Поэтому я страшно ругала себя, однако…

– Наверное, это тоже известие, – услышала я его тихое бормотание.

С одной стороны, я испугалась, с другой – пришла в ужасное возбуждение, поняв его слова по-своему.

Тогда я очень увлекалась оккультизмом, много об этом читала и знала про стигматы. Поэтому и понадеялась сразу же, что у Нэко-куна на руках возникли какие-нибудь кровоподтеки в качестве известия от «о-хаси-сама». Это объясняло бы и то, что он упрямо носит рубашку с длинным рукавом.

Когда я рассказала ему про стигматы, он весь сжался. И невольно сделал такое движение, будто собирался закрыть левую руку.

Значит, где-то на его левой руке проявилось это «известие».

Убедившись в своем предположении, я ужасно захотела посмотреть и чуть не попросила показать руку. Однако обстановка явно не располагала, так что пришлось отказаться от этой идеи.

Дожди еще не закончились, когда пришло время занятий в бассейне, но Нэко-кун все продолжал ходить в рубашке с длинными рукавами. Кроме того, на уроках он только сидел на скамейке и не собирался плавать. Думаю, не хотел раздеваться и показывать свою левую руку.

– Ты что, в пятом классе, а не умеешь плавать? – подсмеивались над ним некоторые мальчишки.

Прежний Нэко-кун бы смущенно потупился и ничего не сказал. Но теперь он изменился.

– Раньше не умел, а сейчас наверняка отлично поплыву, – сказал он с обычным своим кансайским акцентом, размахивая руками, будто рассекал воду.

В другое время мальчики насели бы на него: «Умеешь – так плыви», и, не слушая отказов, заставили бы его переодеться и силой притащили бы в бассейн. Однако сейчас они не только не сделали такой попытки – ни один даже не возразил.

Нэко-кун не умеет плавать, но может поплыть.

Он говорил и держался так уверенно, что приходилось согласиться с этим противоречием. Поэтому, наверное, мальчишки, так ничего и не сказав, быстро ушли.

Я смотрела на них и заметила то, на что никто не обратил внимания. Когда он изображал плывущего, левая рука его двигалась гораздо активнее правой. Как будто он хотел сказать: «Я умею плавать именно потому, что у меня есть левая рука».

С этого времени Нэко-кун стал отделяться от класса. Он и раньше не сказать, чтоб был с другими ребятами в дружеских отношениях, но общаться с ним никто не отказывался. Все разговаривали с ним как обычно и как обычно играли. Но чем больше он обретал странную уверенность в себе, тем почтительнее все вели себя, естественным образом стараясь держаться на расстоянии.

Не знаю, как правильно это выразить… Мы как будто чувствовали в нем что-то иное – наверное, так можно объяснить наши ощущения.

Честно говоря, я и сама постепенно перестала обращать на него внимание. Правда, по другой причине.

Вы уже поняли? Да, именно так. Дело в том, что незадолго до этого я тоже начала ритуал «о-хаси-сама». Наверное, месяца на полтора позже, чем Нэко-кун.

У меня тогда был старший брат, он учился в школе средней ступени[4]. Родился он недоношенным, и врачи говорили, что долго не проживет. Поэтому мать тряслась над ним, и в результате он задержался на этом свете. Однако, по сравнению с ровесниками, все равно оставался маленьким и слабым. Впрочем, в младших классах это никак ему не мешало.

Но, стоило ему перейти в нашу местную муниципальную среднюю школу, над ним стали издеваться. Туда из других младших школ пришли злобные дети, которых в нашей с ним школе не было. Вот они-то и прицепились к нему.

Правда, даже при этом брат не отказывался ходить в школу, не впадал в отчаяние, не планировать покончить с собой. Можно предположить, что он безмолвно терпел, не оказывая сопротивления, да? Все так, да не так.

Он стал бить меня, вымещая таким образом свою досаду.

В общем, он переключился на домашнее насилие, однако не трогал ни отца, ни мать, ни еще одну нашу сестру – вторую по старшинству. Только меня. Бить по лицу избегал. Лупил всегда по плечам и по спине.

Поводом для битья становилась любая мелочь. Ему не нравилось, что я слишком громко хлопнула дверью, прошла за его спиной со вздохом, бессмысленным взглядом посмотрела на него… Все, что угодно. В общем, стоило ему чуть-чуть рассердиться – и все. Мне приходилось улепетывать от него по всему дому.

Несмотря на это, родители тогда считали это обычными ссорами между братом и сестрой и ни разу не останавливали его. Если бы я пожаловалась, наверное, все было бы по-другому…

Почему я не просила о помощи? Сейчас меня это тоже удивляет, но я ведь все-таки была ребенком. Когда вырастаешь, забываешь об этом, но в детстве, мне кажется, все время ощущаешь какую-то несвободу – вне зависимости от того, замечаешь это сам или нет.

Сестра? Она, конечно, знала о поведении брата. Но не ругала его, не пыталась прикрыть меня, не вмешивалась – в общем, ничего не делала. Я завидовала подругам, которые дружили с сестрами. А еще больше тем, у которых были надежные, добрые старшие братья…

В нашей же семье братья и сестры относились друг к другу как к чужим, посторонним людям. Да нет, посторонние еще как-то учитывают существование окружающих, однако в нашей недоделанной семейке такого не было. Лучше бы на меня вообще не обращали внимания, но мне приходилось терпеть ничем не объяснимые нападки брата.

Вы, наверное, уже поняли. Я попросила «о-хаси-сама» «разобраться» с братом.

Да-да, «разобраться». Прямо просить о смерти я все-таки не посмела. Даже каждый день мечтая «пусть бы он умер», когда дошло до дела, я испугалась. Поэтому и выбрала это слово. Хитро решила: пусть «уважаемые палочки» сами придумают, как именно «разобраться».