Свидетели
Отец пришёл в два часа.
Хидео Танака выглядел так, как выглядел всегда в последние месяцы: уставшим, растерянным, слишком худым. Он работал из дома с тех пор, как Лео перевели в хоспис, – формально на удалёнке, фактически почти не работал. Лео знал это, хотя отец не говорил. Он видел по теням под глазами, по тому, как отец забывал бриться, по рассеянному взгляду человека, который больше не понимает, зачем просыпаться по утрам.
– Привет, – сказал Хидео, садясь на стул. – Как ты?
– Нормально.
Стандартный обмен репликами. Ритуал, лишённый содержания.
– Врач сказал, что ты плохо ел вчера.
– Не был голоден.
– Лео…
– Пап, – он перебил, – я не хочу говорить о еде. Хорошо?
Хидео замолчал. Он смотрел на сына – Лео видел это боковым зрением – потом его взгляд переместился на стену.
– Новые рисунки?
– Да.
– Та же женщина?
– Да.
Хидео встал, подошёл к стене. Изучал рисунки – медленно, внимательно. Он никогда не комментировал их раньше, не спрашивал, кто это, не выражал беспокойства. Просто принимал как факт: его сын рисует незнакомую женщину, снова и снова.
– Ты когда-нибудь… – Хидео начал и остановился.
– Что?
– Неважно.
– Пап.
Хидео повернулся. Его лицо было странным – напряжённым, но не так, как обычно. Не от страха за сына, не от беспомощности. От чего-то другого.
– Ты когда-нибудь видел её раньше? – спросил Лео. – Эту женщину?
Хидео не ответил сразу. Он смотрел на рисунки, потом на Лео, потом снова на рисунки.
– Нет, – сказал он наконец. – Нет, я не видел её.
Это была правда – Лео слышал это по голосу. Но это была не вся правда.
– Но?
– Что – «но»?
– Ты что-то не договариваешь. Я вижу.
Хидео сел обратно на стул. Потёр лицо руками – жест, который Лео помнил с детства. Отец делал так, когда не знал, как объяснить что-то сложное.
– Твоя мать, – сказал он тихо. – Перед смертью. Она… говорила о ком-то.
Лео замер.
– О ком?
– О женщине. Она бредила в последние дни – морфин, интоксикация, врачи говорили, это нормально. Но она описывала кого-то. Высокую. Тёмные волосы с сединой. Светлые глаза. – Хидео замолчал. – Я думал, это галлюцинация. Думал, она видит кого-то из прошлого, кого-то, кого я не знаю. Но сейчас…
Он посмотрел на рисунки.
– Сейчас я не уверен.
Лео чувствовал, как сердце бьётся – слишком быстро, слишком громко. Мать. Она тоже видела её. За семь лет до того, как Лео начал видеть сны.
– Почему ты никогда не говорил?
– Я думал… – Хидео покачал головой. – Я думал, это ничего не значит. Думал, это просто… конец. Мозг создаёт образы, когда умирает. Это известно. Это нормально.
– Но это ненормально, – сказал Лео. – Если мы оба видим одно и то же лицо. Если мама видела то же самое.
– Я знаю.
Они сидели в тишине. За окном серое небо стало чуть темнее – облака сгущались, обещая дождь.
– Пап, – Лео заговорил первым. – Мне нужен доступ к записям смерти.
Хидео вздрогнул.
– Что?
– Записи смерти. Архив. Мне нужно проверить кое-что.
– Лео, тебе двенадцать. Записи для несовершеннолетних закрыты, и даже если бы…
– Я знаю. Поэтому мне нужна твоя помощь.
– Моя помощь?
– Ты программист. У тебя есть доступ к базам данных, инструменты анализа, ты знаешь, как работать с большими массивами информации. Если я прав… если это паттерн… это можно доказать. Статистически.
Хидео смотрел на него долго. В его глазах было что-то, чего Лео не видел раньше. Не страх – страх там был всегда, фоном, подложкой под всё остальное. Что-то другое.
– Ты хочешь исследовать собственную смерть, – сказал он наконец. – Не просто документировать. Исследовать.
– Да.
– Зачем?
Лео думал об этом. Думал много. Ответ был прост и сложен одновременно.
– Потому что я могу, – сказал он. – Потому что у меня есть время – немного, но есть. Потому что никто другой не задаёт этот вопрос. И потому что… – он запнулся. – Потому что если я просто буду лежать и ждать, я сойду с ума. Мне нужно что-то делать. Что-то важное.
Хидео молчал. Его руки лежали на коленях, пальцы сцеплены – точно как у Агнес несколько часов назад.
– Это опасно, – сказал он тихо. – Не физически. Психологически. Если ты начнёшь копаться в записях смерти, смотреть, как люди умирают, искать паттерны…
– Пап.
– Это может сломать тебя. Ты и так…
– Пап. – Лео поднял руку. – Я умираю. Я знаю это. Ты знаешь это. Все здесь знают. Что ещё может меня сломать?
Хидео не ответил. Он смотрел на сына – на тонкие руки, на бледное лицо, на глаза, в которых было слишком много взрослого понимания для двенадцатилетнего ребёнка.
– Я подумаю, – сказал он наконец.
– Это да или нет?
– Это «я подумаю». – Хидео встал. – Мне нужно время. И тебе тоже. Отдохни сегодня. Поешь что-нибудь. А завтра… завтра поговорим.
Он направился к двери. Остановился.
– Лео?
– Да?
– Эта женщина на рисунках… – он не договорил. Просто посмотрел на стену, на восемь версий одного лица, на светло-серые глаза, которые смотрели отовсюду.
– Пап?
– Ничего. – Хидео открыл дверь. – Увидимся завтра.
Он ушёл. Дверь закрылась.
Лео откинулся на подушку и посмотрел на потолок. Трещина была там – молния, река, дорога. Она никуда не вела, просто была. Как всё в его жизни.
Как женщина в снах.
Он закрыл глаза и попытался увидеть её – не во сне, просто в памяти. Вызвать образ, как фотографию на экране. Тёмные волосы. Седые пряди. Светлые глаза.
Она ждёт.
Кого? Его? Всех? Никого конкретно?
Лео не знал. Но он собирался узнать.
Это было единственное, что ему оставалось.
Ночью она пришла снова.
Тот же сон, то же пространство, заполненное светом без источника. Но что-то изменилось.
Женщина стояла ближе. Лео мог бы дотронуться до неё, если бы протянул руку. Он видел каждую деталь: мелкие морщинки в уголках глаз, седые волоски, выбившиеся из общей массы, чуть заметную асимметрию лица. Она была настоящей – не образом, не символом, не проекцией подсознания. Настоящим человеком, который когда-то жил, дышал, улыбался.
Она не улыбалась сейчас. Но и не выглядела строгой или холодной. Её лицо было… ожидающим. Открытым. Готовым.
К чему?
Лео хотел спросить. Открыл рот, попытался произнести слова – и не смог. Во сне не было звука. Только свет, и тишина, и она.
Женщина подняла руку. Медленно. Протянула к нему – ладонь вверх, пальцы чуть согнуты. Жест, который мог означать «иди сюда» или «возьми мою руку» или «ещё не время».
Лео смотрел на её руку. Он хотел взять её. Хотел сделать шаг вперёд, коснуться этой ладони, узнать, что будет дальше. Тело – сонное, невесомое – не сопротивлялось.
Но что-то его удерживало.
Ещё не время.
Откуда пришли эти слова? Она не произнесла их. Он не подумал их осознанно. Они просто были – как знание, как инстинкт, как что-то, зашитое в саму ткань сна.
Женщина опустила руку. Её глаза – светло-серые, почти прозрачные – смотрели на него. Без осуждения. Без нетерпения. Просто смотрели.
И Лео понял.
Она действительно ждала. Не его конкретно – или не только его. Она ждала всех. Каждого, кто подходил к черте. Каждого, кто видел её в последний момент.
Она была дверью. Или проводником. Или чем-то, для чего у него не было слова.
Сон начал расплываться по краям. Свет тускнел. Женщина отступала – не физически, просто становилась менее… реальной. Лео тянулся к ней, пытался удержать образ, но пальцы хватали пустоту.
Последнее, что он увидел перед пробуждением: её глаза. Серые. Тёплые. Знающие.
Ещё не время. Но скоро.
Лео проснулся с мокрым от слёз лицом.
Он не помнил, когда начал плакать – во сне или уже проснувшись. Слёзы текли сами, без рыданий, без звука. Просто текли.
Он лежал в темноте – было ещё рано, за окном только начинало светать – и думал о том, что видел. О руке, которую не взял. О словах, которые услышал, не слыша.
Ещё не время. Но скоро.
Это должно было пугать. Подтверждение того, что он умрёт – скоро, неизбежно. Но страха не было. Было что-то другое. Что-то, похожее на… облегчение?
Нет. Не совсем облегчение. Скорее – принятие. Или начало принятия.
Лео сел в кровати, вытер лицо рукавом пижамы. Боль была там – привычная, фоновая – но слабее, чем обычно. Или он просто перестал обращать внимание.
Он потянулся к блокноту.
18 марта 2077. 05:17.
Сон №8. Продолжительность: ? (субъективно – несколько минут). Изменения: женщина ближе, чем раньше. Протянула руку. Не взял. Новый элемент: слова? Ощущение слов? «Ещё не время. Но скоро». Эмоциональная реакция: слёзы при пробуждении. Не страх. Не грусть. Что-то другое. Не могу определить.
Гипотеза (новая): женщина – не просто образ. Функция? Роль? Связана с процессом умирания каким-то образом, который я не понимаю.
Следующий шаг: получить доступ к записям смерти. Проверить, есть ли паттерн. Если да – документировать.
Лео закрыл блокнот. Положил его на тумбочку рядом с карандашами.
За окном небо светлело – серое переходило в бледно-розовое, потом в оранжевое. Искажённые цвета мира после Компромисса, но всё равно красивые. Лео смотрел на них и думал о том, сколько ещё рассветов увидит.
Не так много.
Но достаточно, чтобы найти ответ.
Он был в этом уверен – иррационально, необъяснимо, но уверен.
Женщина в снах не просто ждала. Она показывала ему что-то. Вела к чему-то. И он собирался понять – к чему.
Дверь палаты открылась. Агнес вошла с подносом – ранний завтрак, для тех, кто не спит.
Она увидела его лицо – мокрое от слёз, но спокойное – и остановилась.
– Лео?
– Всё хорошо, – сказал он. И впервые за долгое время это была почти правда. – Я видел её снова. И я кое-что понял.
Агнес поставила поднос на тумбочку. Не спросила «что». Не спросила «как». Просто стояла и ждала.
– Мне нужны записи смерти, – сказал Лео. – Много записей. Нужно найти паттерн. Вы можете помочь?
Агнес молчала долго. Её лицо было нечитаемым – профессиональная маска медсестры, но под ней что-то двигалось, принимало решение.
– Это опасно, – сказала она наконец.
– Я знаю.
– Незаконно. Я могу потерять работу.
– Я знаю.
– И даже если мы найдём что-то… это не изменит того, что с тобой происходит.
– Я знаю.
Агнес смотрела на него. На рисунки на стене – теперь их было восемь, плюс ещё два наброска, которые он сделал вчера. На лицо, которое смотрело отовсюду.
Лицо, которое она видела в записи смерти своей матери.
– Хорошо, – сказала она. – Я помогу. Но сначала – ты завтракаешь.
Она пододвинула поднос. Овсянка с яблоками, та самая. И какао.
Лео улыбнулся – впервые за дни, по-настоящему.
– Договорились.
Глава 3. Статистическая невозможность
Рут не спала.
Она провела остаток ночи в серверной, потом поднялась в свой кабинет на втором подземном уровне и просидела там до рассвета, глядя на стену. Стена была серой, как всё в Бюро, и на ней не было ничего интересного – ни картин, ни сертификатов, ни фотографий. Рут работала здесь пятнадцать лет и так и не удосужилась повесить что-нибудь личное.
Теперь она думала: может, это был знак. Может, она всегда знала, что не принадлежит себе.
Пятьсот двадцать семь тысяч.
Цифра пульсировала в голове, как мигрень, которой не было. Пятьсот двадцать семь тысяч человек видели её лицо в момент смерти. Это было больше, чем население Манчестера. Больше, чем все люди, которых она встретила за всю жизнь, помноженные на десять.
Она должна была что-то чувствовать. Страх, наверное. Или благоговение. Или хотя бы любопытство – то острое, колючее любопытство, которое толкало её в профессию свидетеля много лет назад. Но вместо этого была только пустота: гладкая, холодная, как стекло экрана, в который она смотрела всю ночь.
Диссоциация, подсказал профессиональный голос в голове. Защитный механизм. Психика отключает эмоции, когда информация слишком травматична для обработки.
Рут усмехнулась. Даже сейчас она анализировала себя, как чужую запись смерти. Дистанция. Контроль. Привычки не умирают – в отличие от людей.
В семь утра она встала, сделала кофе в общей комнате отдыха и вернулась за рабочий стол. Коллеги начнут приходить через час. У неё было время.
Время для чего?
Для того, чтобы убедиться.
Научный метод – единственное, чему Рут по-настоящему доверяла.
Не людям. Люди лгали, ошибались, умирали. Не интуиции – интуиция была просто названием для паттернов, которые мозг распознавал быстрее, чем сознание успевало их осмыслить. Не вере – вера закончилась, когда ей было шестнадцать, на кухонном полу рядом с телом матери.
Но научный метод работал. Гипотеза, эксперимент, данные, вывод. Повторяемость. Фальсифицируемость. Если что-то было правдой, это можно было доказать. Если нельзя было доказать – значит, это не было правдой. Или было, но пока недоступной правдой, и это тоже было честно.
Рут открыла статистический пакет на рабочем терминале. Пальцы двигались автоматически – она работала с этим софтом так долго, что могла бы управлять им во сне.
Первое: формализовать вопрос.
Она записала: «Существует ли статистически значимая корреляция между финальным визуальным образом в записях смерти и биометрическими маркерами конкретного индивида (Р. Эверетт)?»
Второе: определить параметры выборки.
Ночной анализ был грубым – она просто прогнала все доступные записи через поиск по образу. Теперь нужна была стратификация. Возраст умерших, пол, причина смерти, локация, время записи, качество реконструкции. Если аномалия была артефактом алгоритма, она должна была проявляться неравномерно – например, чаще в записях низкого качества или в определённых возрастных группах.
Рут задала параметры: десять тысяч записей, равномерно распределённых по всем категориям. Система начала выборку.
Третье: контрольная группа.
Это было важно. Если её лицо появлялось в финальных образах из-за какой-то особенности алгоритма реконструкции, то другие лица тоже должны были появляться с аномальной частотой. Рут загрузила в систему фотографии десяти случайных сотрудников Бюро – из тех, кто никогда не работал с просмотром записей напрямую. Если алгоритм «галлюцинировал» лица из обучающей выборки, он должен был галлюцинировать и их.
Четвёртое: ждать.
Обработка десяти тысяч записей с полным анализом финальных образов занимала время. Рут смотрела на индикатор прогресса и думала о том, что будет, когда он дойдёт до ста процентов.
Если результат подтвердит ночные данные – что тогда?
Она не знала. Впервые за долгое время она не знала, что делать с информацией, которую получит.
Результаты пришли в 09:47.
Рут сидела одна в кабинете – дверь закрыта, табличка «Не беспокоить» активирована. Коллеги, должно быть, думали, что она работает над срочным отчётом. В каком-то смысле так и было.
Она открыла файл с результатами.
Выборка: 10 000 записей. Стратификация: подтверждена (равномерное распределение по всем параметрам). Записи с различимым финальным образом: 2 247 (22.47%). Записи с совпадением по эталону (Р. Эверетт): 2 244. Процент совпадения: 99.87%. Статистическая значимость: p < 0.0001.
Рут смотрела на цифры. Они не изменились от того, что она смотрела. Они не изменились бы, даже если бы она смотрела целую вечность.
Девяносто девять и восемьдесят семь сотых процента.
Из двух тысяч двухсот сорока семи записей, в которых система смогла различить финальный образ, две тысячи двести сорок четыре содержали её лицо. Три оставшиеся… Рут открыла их отдельно. Две были повреждены – артефакты передачи, нечитаемые данные. Третья была аномалией другого рода: умерший страдал агнозией, неспособностью распознавать лица, и его финальный образ содержал не лицо, а геометрическую фигуру.
Фактически – сто процентов.
Она перешла к контрольной группе.
Совпадения с контрольными образцами (10 случайных сотрудников): 0. Процент совпадения: 0.00%.
Ноль.
Ни одно из десяти тысяч лиц, которые видели умирающие, не совпало с фотографиями случайных сотрудников Бюро. Алгоритм не галлюцинировал лица из обучающей выборки. Он не галлюцинировал вообще.
Он просто фиксировал то, что видели умирающие.
А умирающие видели её.
Рут встала из-за стола. Прошлась по кабинету – три шага в одну сторону, три в другую. Пространство было маленьким, но движение помогало думать.
Гипотезы. Ей нужны были гипотезы.
Гипотеза первая: взлом системы.
Кто-то получил доступ к архиву записей и модифицировал финальные образы, добавив её лицо. Мотив? Неизвестен. Шантаж, может быть. Или психологическая атака. Или просто чья-то больная шутка.
Проблемы: записи смерти защищены квантово-устойчивым шифрованием. Модификация потребовала бы ресурсов, сопоставимых с государственными. Кроме того, некоторые записи были сделаны до её рождения – взломщику пришлось бы знать её будущее лицо за десятилетия вперёд.
Вероятность: близка к нулю.
Гипотеза вторая: артефакт алгоритма реконструкции.
Алгоритм обучен на данных, включающих её лицо (как сотрудника Бюро). При недостатке информации в финальных образах он заполняет пробелы знакомыми паттернами – и выбирает её.
Проблемы: контрольная группа показала ноль совпадений. Если бы алгоритм использовал лица сотрудников для заполнения пробелов, он использовал бы всех, не только её. Кроме того, алгоритм реконструкции обучен на миллиардах лиц из публичных баз данных – вероятность того, что он систематически выбирает одно конкретное лицо, статистически ничтожна.
Вероятность: близка к нулю.
Гипотеза третья: галлюцинация.
Она не видит реальные данные. Её восприятие искажено – усталость, стресс, начинающееся психическое расстройство. Она проецирует своё лицо на нейтральные образы.
Проблемы: данные записаны в файл. Их можно проверить объективно, независимо от её восприятия. Если бы это была галлюцинация, статистический анализ показал бы другие результаты.
Рут открыла один из файлов случайным образом. Запись: Дженис Мэй Ортега, 67 лет, сердечная недостаточность, Мадрид, 2074 год. Перемотала на финальный кадр.
Лицо было там. Её лицо. Чёткое, различимое, несомненное.
Она открыла ещё один файл. И ещё один. И ещё.
Везде – она.
Это не было галлюцинацией. Это было в данных.
Вероятность: ноль.
Гипотеза четвёртая: ?
Рут остановилась посреди кабинета. Вопросительный знак. Как в детских задачках – «найди неизвестное». Но здесь неизвестное было слишком большим, слишком странным, чтобы даже сформулировать.
Что, если это правда?
Что, если пятьсот тысяч человек действительно видели её в момент смерти – не потому что система ошиблась, не потому что кто-то взломал архив, а потому что… они видели её?
Рут не знала, что это значит. Но она знала, что ни одно рациональное объяснение не работает.
А это означало, что либо она упускает что-то важное, либо объяснение лежит за пределами рационального.
Оба варианта её пугали.
День тянулся бесконечно.
Рут провела два плановых просмотра – обязательная норма, от которой не освобождал даже класс А-3. Первая запись была рутинной: пожилой мужчина, рак, хоспис, мирная смерть. Вторая – сложнее: молодая женщина, автокатастрофа, финальные минуты заполнены болью и страхом.
Обе записи закончились одинаково.
В последнюю секунду – её лицо.
Раньше Рут не замечала этого. Пятнадцать лет, сорок тысяч просмотров – и она ни разу не обратила внимания на финальный кадр. Он был слишком коротким, слишком размытым, слишком похожим на шум. Глаз просто скользил мимо.
Теперь она не могла не видеть.
Молодая женщина из автокатастрофы смотрела на неё – из-за грани, из последней микросекунды, из момента, когда сознание ещё существовало, но уже не принадлежало телу. В её глазах – реконструированных, приблизительных, семидесятипроцентной точности – было что-то, похожее на узнавание.
Как будто она ждала увидеть именно это лицо.
Рут закончила просмотр, заполнила классификационную форму, отправила отчёт. Механические действия, не требующие мысли. Руки работали сами, пока голова была занята другим.
Ей нужно было с кем-то поговорить.
Не с коллегами – они бы не поняли. Не с психологом Бюро – тот обязан был сообщать о любых признаках нестабильности у свидетелей класса А. Не с семьёй – семьи не было, только пустая квартира и мёртвые воспоминания.
Оставалась Сара.
Сара Чен была директором Бюро Свидетелей уже восемь лет, но Рут знала её гораздо дольше.
Они встретились двадцать лет назад, когда обе были начинающими свидетелями класса С. Сара – старше на пять лет, опытнее, увереннее. Рут – ещё не оправившаяся от смерти отца, ещё ищущая что-то, что заполнит пустоту внутри. Они работали в одной смене первые три года, и это создало связь, которую Рут не умела назвать дружбой, но которая была ближе всего к ней.
Сара знала о её матери. О ссоре. О дверях, которые хлопнули за несколько часов до конца. Рут рассказала ей это однажды, поздней ночью, после особенно тяжёлого просмотра, когда защиты не осталось и слова вышли сами. Сара выслушала. Не стала утешать, не стала советовать, просто выслушала. Это было больше, чем кто-либо делал для Рут раньше.
С тех пор они виделись нерегулярно – Сара поднималась по карьерной лестнице, Рут оставалась на передовой, их пути расходились и снова пересекались. Но связь сохранялась. Рут знала, что может позвонить Саре в любое время, и Сара ответит. Это знание было ценнее, чем любые слова.
Она позвонила в шесть вечера.
– Рут? – голос Сары был удивлённым, но не неприятно. – Всё в порядке?
– Не уверена, – сказала Рут. – Можно приехать?
Пауза. Короткая, но заметная.
– Конечно. Ты знаешь адрес.
Квартира Сары находилась в Южном Кенсингтоне – старый георгианский дом, разделённый на апартаменты, с высокими потолками и окнами, выходящими на тихую улицу. Рут была здесь несколько раз – достаточно, чтобы помнить код домофона и номер этажа.
Сара открыла дверь до того, как Рут успела постучать.
– Ты выглядишь ужасно, – сказала она вместо приветствия.
– Спасибо. Я старалась.
Сара усмехнулась – короткая, знакомая усмешка – и отступила, пропуская её внутрь.
Квартира была тёплой, обжитой, полной вещей, которые Рут не понимала: картины на стенах, книги на полках, фотографии в рамках. Жизнь человека, у которого была жизнь за пределами работы. Рут всегда немного завидовала этому – не зло, просто с тихим недоумением.
– Виски? – спросила Сара, направляясь к бару в углу гостиной.
– Да. Пожалуйста.
Сара достала бутылку – хороший односолодовый, из тех, что Рут не могла себе позволить – и два стакана. Плеснула на два пальца в каждый, протянула один Рут.
Они сели на диван. Между ними было полметра – достаточно близко для разговора, достаточно далеко для комфорта.
– Итак, – сказала Сара. – Что случилось?
Рут не ответила сразу. Она смотрела на виски в стакане – янтарная жидкость, отражающая свет лампы. Пыталась найти слова.
– Ты помнишь, – начала она медленно, – когда я только пришла в Бюро? Ты сказала мне… ты сказала, что работа свидетеля меняет людей. Что невозможно смотреть на смерть день за днём и остаться прежним.
Сара кивнула. Её лицо было внимательным, ждущим.
– Я думала, что понимаю, о чём ты говоришь, – продолжила Рут. – Думала, что изменения – это… отстранённость. Профессиональная дистанция. То, как учишься не чувствовать то, что видишь.
– Но?
– Но, может быть, изменения бывают другими. – Рут сделала глоток виски. Он обжёг горло – приятно, отвлекающе. – Может быть, иногда работа меняет не то, как ты видишь смерть. А то, как смерть видит тебя.
Сара молчала. Её глаза – тёмные, внимательные – не отрывались от лица Рут.
– Я нашла кое-что, – сказала Рут. – В записях. Аномалию. Статистическую невозможность.
– Какую?
Рут поставила стакан на столик. Руки не дрожали – она проверила.
– Мое лицо, – сказала она. – В финальных образах. У всех. У каждого, чью запись я проверила.
Она ждала реакции. Удивления, может быть. Недоверия. Профессионального скептицизма – «ты уверена?», «может, ошибка алгоритма?», «сколько записей ты проверила?».
Но Сара не сказала ничего из этого.
Она просто смотрела. И в её глазах было что-то, чего Рут не ожидала.
Узнавание.
– Сколько? – спросила Сара наконец. Голос был ровным, но что-то в нём изменилось – как будто она надела маску, которую Рут видела раньше, но не на ней.