Великая Волхва пожала плечами и отошла от старца. Медленно прошлась по своим хоромам и, остановившись, вновь повернулась к Никодиму:
– Волхвовское чутьё мне подсказывает, что Мирослава уже совершила выбор и этому не помешать, – ответила она. – Макошь начала прясть Нить её Судьбы.
– И теперь только от Мирославы зависит, какой будет эта пряжа, – печально закончил Никодим. – Как бы мы ни пытались её уберечь, пришло время её одинокого странствия, от которого, возможно, будет зависеть судьба всего Света.
* * *
Мирослава, запахнув плотнее свиту, с палубы смотрела на приближающийся город: стояла середина ряжена[1 - Ряжен – октябрь.], но уже падал первый снег, укрывая Озёрный. Сквозь низкие облака пробивалось холодное солнце, и кружащиеся снежинки сверкали в его лучах. Порт Озёрного был, как всегда, оживлён, и даже с воды были слышны гвалт и шум.
Мирослава прибыла в город на купеческой ладье – нашептала пару слов купцу и его поморам, и те взяли Мирославу на корабль как странствующую волхву. Но как только Мирослава ступила на пристань и затерялась в толпе, купец и его люди забыли о ней, будто её и не было.
Толпа вокруг гудела; голоса сливались в неясную песнь, телеги грохотали, рабочие разгружали товары; где-то вдалеке трубили ведомые погонщиками ингры. Мирослава остановилась: от тяжёлых запахов кружилась голова. Движения сварогинов, которые не обращали на неё внимания, юной ворожее казались слишком медленными и грузными. Холодный снег сверкал, и в его сиянии слышалась Песнь, что серебряными узорами оплетала мир. Песнь искрилась, переливалась в холодном осеннем воздухе. «Кто направляется в село Червич?» – спросила Мирослава Песнь и оглянулась. Серебряное кружево вспыхнуло ярче и указало Мирославе на гружёную телегу, прикреплённую к запряжённой лошадьми повозке, что стояла неподалёку. Купец – тучный человек в красном кафтане и с закрученными усами – ждал рядом с телегой, наблюдая за тем, как слуги грузят его товар.
Мирослава кивнула Песне и пошла к купцу. Поклонилась ему вместе со Словом, которого сварогин не услышал, ибо шёпот Мирославы был тише дуновения воздуха, но сильнее лютого ветра – сама Песнь шептала юной волхве Слова, которые она повторяла.
– Позвольте сопровождать вас с благословления Свагоры, – кланяясь, говорила Мирослава. – Мне бы только до села Червич добраться, далее я покину вас.
Купец перевёл взгляд на кланяющуюся ему волхву: вместо юной девы он видел сгорбленную старицу с походным мешком за спиной и в бедняцкой свите, накинутой поверх засаленного траура волхвы. Её перехваченные чёрной бечевой волосы были седы, скрюченные, с синими венами руки дрожали, а некогда ясные глаза затмила пелена.
– Конечно, матушка, – положил руку на сердце сварогин. – Ваше сопровождение – благословление Богини-Матери. Да будет наш путь спокоен в нынешнее смутное время.
Мирослава, не поднимая глаз, поклонилась купцу ещё раз, и тот велел приготовить старице место в повозке.
Когда товары были погружены, слуги, которые тоже видели Мирославу старухой, помогли ей сесть в повозку, как и своему господину – купцу Ладиславу; сами же разместились в телеге с товарами; один из сварогинов занял место возчика и подстегнул тройку вороных лошадей.
Телега выкатила из порта, проехала мимо рынка и загромыхала по широкой улице Озёрного. Мирослава, положив на колени свой узелок с пожитками, смотрела на город, отвернувшись от Ладислава: несмотря на то что нужным Словам её обучила Песнь, волхвование отбирало силы. Быть невидимой – тяжело; стать иной благодаря Слову – ещё труднее, а удерживать Слово вокруг себя, не забывая о своём новом обличье, – высшее мастерство, которому не учат в Свагоборах. О нём Мирославе тоже поведала Песнь, являвшаяся Вороном во снах.
Ворона Мирослава увидела, когда купеческая ладья отчалила от Половца – чёрная птица, севшая на борт корабля, спела ей Слово. Мирослава повторила его, и поморы забыли о послушнице; Мирославе же показалось, будто на сердце лёг камень – холодный и тяжёлый. Следующее кричащее Слово птицы открыло ей то, как обрести чужой лик…
– Скоро холода, матушка, – обратился к Мирославе Ладислав, и волхва невольно вздрогнула. – Вы странствуете даже зимой?
Мирослава, не поворачиваясь к купцу, кивнула. Она чувствовала, что потратила на странствие много сил, но продолжала едва слышно шептать, и Ладислав видел согбенную старицу.
– Как же вы не мёрзните? – удивился Ладислав.
– Дух у меня закалён, – тихо ответила Мирослава не своим голосом.
Ладислав кивнул.
– Эх, дух закалить многим бы не помешало. – Купец поправил кафтан, расходившийся на полном животе. – Молитесь, матушка? – спросил вновь: видимо, молчание ему было чуждо.
Мирослава кивнула, продолжая выглядывать за крышу повозки: снег уже прекратился, но и солнце скрылось за облаками, и городские дома казались серыми. Листья деревьев, что росли в палисадниках, почти облетели; подул холодный осенний ветер. Помимо горожан, на улицах было много витязей в доспехах – будто бы война уже пришла в Озёрный.
– Да, молитесь за нас, – низко проговорил Ладислав, пригладив усы. – Боюсь, только молитвы нам и помогут.
Ладислав ещё много говорил о своём купеческом деле и о семье, но Мирослава не слушала его.
Телега остановилась подле городской стены у ворот, где её досматривали княжеские дружинники. Один из них – долговязый витязь – подошёл к повозке Ладислава и, не обращая внимания на предупреждения слуг купца, заглянул внутрь. Хмурым взглядом пробежался по сгорбленной старухе и перевёл взор на Ладислава.
– Вы разве не слышали царский указ, согласно которому каждый взрослый муж обязан вступить в ряды дружины? – строго спросил витязь Ладислава.
– Мор бы тебя побрал, – пробурчал Ладислав и, порывшись в своей сумке, извлёк из неё свёрнутую бересту и протянул её витязю: – Дозволение от Изяслава Половодского на купеческое дело в военное время. Кто ж вас будет товарами обеспечивать, если все за меч возьмутся?
Витязь взял бересту, пробежался по ней и вернул купцу.
– Можете ехать, – кивнул и отошёл. – Иван, пропускай их! – крикнул в сторону. – Это купец великого князя!
Телега, качаясь, медленно сдвинулась с места, и Мирослава видела, как отворившие врата витязи отходят в сторону. Один из воинов показался Мирославе знакомым: сухой человек преклонных лет, из-под остроконечного шлема которого выбивались поседевшие волосы. Взгляд синих глаз был усталым и печальным: сварогину нелегко давалась служба. Витязь на мгновение посмотрел на Мирославу – на старуху – и отвернулся. Телега проехала врата, и Мирослава вздрогнула: она узнала своего отца! Её батюшка, Иван, нёс службу в Озёрном! Но как он оказался здесь? Неужели отправился за ней? Как так… Мирослава хотела было выскочить из повозки и побежать к родителю, но крик Ворона напомнил о себе, и ворожея осеклась: она вспомнила о том, кто теперь она, куда и зачем держит путь. Если Мирослава поддастся чувствам и побежит к отцу, она не сможет спасти Сваргорею… Если же она спасёт Сваргорею, то спасёт и отца. И станет Великой Волхвой.
Мирослава, смотря на свой узелок, лежащий на коленях, отчаянно зашептала: главное, чтобы Ладислав не заметил её истинной внешности из-за её испуга. Но купец, осыпая ругательствами княжеских дружинников, убирал бересту обратно и не узрел изменений в Мирославе. Когда же Ладислав посмотрел на свою спутницу, чтобы продолжить беседу, он увидел сгорбленную старуху, что, молясь, глядела в пол. «Небось из-за ворожбы благодарной за помощь матушки витязи не поняли, что моя береста ненастоящая. Не буду старицу отвлекать, она и так мне помогла. Да хранят её Боги», – подумал Ладислав, отвернулся от Мирославы и устремил взор на улицу.
* * *
В селе Червич Мирослава покинула купца Ладислава – она сердечно поблагодарила его за данные в дорогу припасы, предложение перезимовать в его доме и работать в купеческой лавке, и отправилась дальше.
Мирослава, сгорбившись, как и подобает странствующей старице, медленно брела по селу и, когда дом Ладислава остался позади, а улица повернула, ворожея, наконец, перестала волхвовать и, остановившись в узком переулке, устало облокотилась о забор.
Стоял погожий осенний день: редкое в последнее время солнце золотило улочку, припорошённую мягким снегом. Холодный воздух был уже по-зимнему свеж, и на заборах, как и на ветвях деревьев, мерцал иней. Мирослава плотнее запахнула подбитый мехом плащ, подаренный Ладиславом, и устало закрыла глаза. Сил не осталось совсем, грудь сдавило. Мирославе казалось, будто бы она состарилась по-настоящему, даже дышать было тяжело. Но путь предстоял ещё долгий: надо было добраться до Верыни, откуда ещё три дня пути до Еловой, а там – по лесу неизвестно сколько. Может, надо было подойти к отцу, вызволить его из дружины волхвованием и вместе вернуться в Еловую? Сил хватило бы. Нет, так думать нельзя. Мирославе надо исполнить волю Богини и стать Великой Волхвой… Как дойти по глухой Тайге до терема? Можно же заблудиться и сгинуть… Вдруг терема не существует, вдруг то видение – всего лишь сон? Мирослава вздрогнула от мыслей и открыла глаза: напротив неё на заборе сидел большой Чёрный Ворон, окружённый серебристым сиянием. Птица внимательно смотрела на ворожею, наклонив голову набок.
– Я устала, – прошептала Мирослава Чёрному Ворону. – Я прежде так много не ворожила… Мне надо отдохнуть. Кажется, я и вправду сделалась старицей…
Ворон, скрипуче каркнув, кивнул Мирославе, и волхва ощутила, как тело стало мягким, словно пёрышко, и усталость будто бы прошла. Ворон взлетел с забора и закружил вокруг Мирославы: ворожея видела, как сквозь чёрные крылья птицы льются солнечные лучи, рассыпаясь зайчиками. Их золотой свет сливался с серебряным кружевом Песни и с чёрным – ворожбы Ворона – и окутывал Мирославу мягким спокойствием.
Мирослава протянула руку Ворону – и мир, озарив ослепительным светом, растаял во тьме.
* * *
Во тьме не было ничего. Ни мук, ни печали, ни горести. Иногда вспыхивали видения – далёкие и ненастоящие, – но тут же гасли под покровом бархатного мрака. Боли не было тоже.
– Хочешь услышать сказку? – шелестела Тьма.
– Какую сказку? – спросил Светозар, который тоже был Тьмой.
– О великом господине Бессмертном, что миром нынче правит от имени Чернобога, и о смерти его? – мягкий голос Тьмы оживал – становился чётче и громче.
– Разве миром правит Бессмертный? – нехотя удивился Светозар.
Тьма усмехнулась, и перед взором явилась прекрасная сияющая дева – русалка сидела рядом, её чёрные глаза на белом лице смотрели с озорством: она была рада заинтересовать того, кто прежде не отвечал ни ей, ни сёстрам.
– Да-а, – протянула утопленница, и Светозар ощутил над собой тяжесть толщи чёрной воды. – Кощей правит миром, будучи в плену. Но скоро, совсем скоро его освободят, и будет он править, восседая на троне Солнцеграда, как наместник Мора, – навь улыбнулась беззубой улыбкой и захохотала. Её волосы расплывались по воде, будто водоросли.
От русалочьего смеха вода леденела.
– Погоди, ты сказала, что господин – Бессмертный? – Светозару хотелось отвлечься от холода, сковывающего тело.
– Да, – кивнула русалка, довольная тем, что ей внимает Светозар. Дева, игриво поведя плечами, подвинулась к сварогину ближе. – Кощей Бессмертный. Когда был человеком, его звали Драгослав.
Слова русалки не отозвались в душе Светозара – казались далёкими и призрачными. Но сварогин продолжил беседу – чтобы вновь не пасть во тьму. Чтобы хоть с кем-то говорить: раньше он не внимал русалочьим сказкам, но теперь… Если уготовано существовать во мраке вечность, с его созданиями надо подружиться.