На грани: волк и шторм

Я подняла на него взгляд. В его глазах был шок, неверие и какой-то животный ужас. Слишком поздно. На два года и один вечер поздно. Я медленно повернула голову к Амалии.

Элианна (тихо, монотонно, слова падают, как камни в колодец): Спасибо, Амалия. За то, что, зная о каждом синяке, о каждом порезе, о всей моей боли, о всём аду, который я прожила… ты просто тупо воткнула мне нож в спину. И провернула. Я тебе доверяла. Верила. Делилась самым тёмным, что у меня есть. Готова была встать горой за тебя, сделать всё, что в моих силах. А ты… ты просто пришла и переспала с моим парнем.

Я перевела взгляд на них обоих. В груди что-то острое и холодное вонзилось глубже.

Элианна: Это не случайность. Это не ошибка. Вы оба знали, что делаете. Какими бы пьяными вы ни были – а я в этом, блять, сильно сомневаюсь – вы могли осознавать. Так что нет. Это был выбор.

Глаза Егора вспыхнули не яростью, а диким, слепым непониманием.

Егор (почти кричит, срываясь): Чёрт возьми, объясни мне, что происходит?! Какие ещё раны?! Какие шрамы?! Какой ад?! Что вы обе скрываете?!

Я замерла. Вот он – последний рубеж. Во мне боролись две силы: ледяное желание сохранить достоинство и уйти без слов, и тёмная, почти звериная часть, которая жаждала, чтобы он увидел. Чтобы понял, кого предал.

Не говоря ни слова, я резко развернулась к нему спиной. Скинула с плеч свой серый худи, осталась в тонкой майке. Затем, не оборачиваясь, резко задрала её сзади, обнажив спину.

Тишина.

Она повисла густая, давящая, и была разорвана сдавленным, хриплым звуком – помесью стона и удушья. Это издал Егор.

Он увидел. Увидел то, что я прятала два года. Жёлто-зелёные синяки старые и багровые свежие. Глубокие рубцы и красные, воспалённые полосы от плети. И самое страшное – сочащиеся, гноящиеся раны под пропитанными сукровицей бинтами. Моя спина была не телом, а полем боя, картой долгой и методичной жестокости.

Егор (голос – хриплый, разбитый шёпот): Элианна… Кто… кто это, твою мать, сделал? Что это?.. Твои опекуны? Эти ублюдки? Почему ты молчала?! Почему не сказала мне?! Я бы мог помочь! Сколько это уже длится?!

Я не ответила. Медленно, с ледяным, почти церемониальным спокойствием, натянула худи обратно. Повернулась. Взяла ключ с консоли и положила его ему в безвольно повисшую руку. Его пальцы были холодными, как у покойника.

Элианна (глядя прямо в его остекленевшие глаза): Вас это уже не касается. У меня нет больше ни парня, ни подруги.

Я пошла к двери, к лестничной клетке. Ноги были ватными, но я заставила их двигаться.

Егор (вырываясь из ступора, бросаясь за мной, хватая за руку выше локтя): ЭЛИАНА! Кто это, чёрт подери, с тобой сделал?! КОГДА?! ПОЧЕМУ ты молчала?!

Его пальцы впились в руку, прямо в чувствительное место под бинтом. Я вздрогнула от острой боли, но лицо не дрогнуло.

Амалия (слетая вниз по лестнице, лицо в слёзах): Прости меня! Эля, прости! Не бросай меня, пожалуйста, я умоляю!

Её голос был просто фоновым шумом, белым шумом предательства. Мне было всё равно. Всё внутри выгорело дотла. Я посмотрела в глаза Егору, в его лицо, искажённое смесью ярости, ужаса и растерянности.

Элианна (тихо, но так, что каждое слово резало воздух): Отпусти. Меня. Сейчас.

Я дёрнула руку, но его хватка была стальной. Он не собирался отпускать. В его глазах пылала уже не просто злость, а одержимость, потребность всё немедленно исправить, вломиться в реальность, о которой он даже не подозревал.

Егор: Нет! Я не отпущу, пока ты не скажешь! Кто это?! Разумовские? Эти твари? Я их убью! Слышишь?! Я их найму и разорву нахуй!

В его крике была искренность, которая почти что обожгла. Почти. Я усмехнулась. Коротко, беззвучно.

Элианна (спокойно, с ледяным презрением): Убьёшь? Ты нихрена не сделаешь. Как и раньше ничего не делал. Вот причина, по которой я не давала прикасаться к себе. Моё тело – сплошное напоминание. И я не стала спать с тобой, потому что не верю. Ни тебе. Ни людям. И, как видишь, правильно делала.

Я сделала паузу, вбирая воздух. Теперь говорила не только ему, а в пространство, выговаривая боль, которая копилась восемнадцать лет.

Элианна: Да, это они. И это продолжается два года. А если точнее – всю мою жизнь. С трёх лет я оставалась дома одна, без еды и воды. Потом меня унижали, избивали, топили головой в унитазе в детдоме и швыряли, как ненужного котёнка, по приёмным семьям. И после этого ты спрашиваешь, почему не рассказала? Потому что это не твоё дело. Потому что я доверилась только ей! – я резко ткнула пальцем в сторону Амалии, – впервые в жизни! А вы вдвоём просто добавили мне боли, воткнули нож в спину и в сердце, которое и без того всегда кровоточит.

Он тряс меня за руку, его дыхание было горячим и сбившимся. Амалия рыдала, прижавшись к перилам, повторяя «прости» как мантру.

Но в их глазах я видела не только раскаяние. В глазах Егора – шок от увиденного, дикая вина и бессильная ярость. В глазах Амалии – животный страх потерять моё прощение, но не настоящую боль за содеянное. Они утонули в своём хаосе, в своих эмоциях.

А мне оставалось одно. Последнее усилие.

Элианна (собрав всю волю в кулак, голос стал низким, металлическим): Я сказала – отпусти. Или я закричу так, что сбежится весь дом, и ты объяснишь всем, почему полуголый держишь за руку девушку, у которой спина в кровавых бинтах. Выбирай.

Его пальцы на мгновение ослабли. Всего на миг. Но этого хватило. Я вырвалась с такой силой, что отшатнулась к лестнице. Не оглядываясь, не слушая его отчаянное «Эля!» и её всхлипы, я побежала вниз. Не к лифту, а по лестнице, где темно, где пахнет пылью и одиночеством.

Егор не отпускал мою руку. Его пальцы впились в уже имеющийся синяк так, что в глазах помутнело, но я даже не дрогнула. Эта физическая боль была лишь фоном, ничтожной деталью на фоне того, что рвалось внутри. Его хватка – всего лишь ещё одно проявление насилия, пусть и продиктованное отчаянием, а не жестокостью.

Амалия, сорвавшись со ступеней, рухнула передо мной на колени, вцепилась в подол моего худи.– Эля, умоляю! – её голос был истеричным, срывающимся. – Я совершила ужасную, тупейшую ошибку! Это ничего не значило! Мы же с тобой сёстры, ты сама говорила! Не уходи так! Прости! Пожалуйста, прости меня!

Я медленно опустила на неё взгляд. Пустота внутри начала заполняться чем-то холодным и острым.

Элианна (тихо, с ледяным недоумением): Сёстры? Ошибка? Ничего не значило?Я наклонилась чуть ближе, и она замерла, увидев в моих глазах не гнев, а бездонное разочарование.– Ты залезла в постель к моему парню, и это «ничего не значит»? Ошибка? Это не ошибка, Амалия. Ошибка – это когда соль вместо сахара насыпаешь. Это был выбор. Твой осознанный, трезвый (или не очень) выбор. И за него несут ответственность. Ты назвала это «ужасным поступком»? Ты предала меня. Ты разбила мне сердце. Ты похоронила мою и без того шаткую веру в людей. И это просто «ужасный поступок»? Сестра так не поступает. Никогда.

Я выпрямилась, её пальцы разжались, отпустив ткань.– Простить? Зачем? Что изменится? Думаешь, я остыну и забуду? Эта картина – ты, он, эта комната – теперь выжжена у меня в сетчатке. Я не могу тебя простить. И не хочу. Как ты это представляешь? Мы обнимемся, и всё будет как раньше? Нет. Скажи мне – за что? И как? Как я могу это простить? Ответь!

Она не ответила, лишь глухо рыдала, уткнувшись лицом в пол. Её слёзы были теперь лишь раздражающим шумом.

Егор, всё ещё сжимая мою руку, взорвался, обрушив всю свою ярость на Амалию:– Заткнись, ты! – прошипел он, но его взгляд, полный животного ужаса, был прикован ко мне. – Элианна! Смотри на меня! Кто это сделал? Это они, эти… Разумовские? Говори! Почему ты не защищалась? Почему, блять, ты мне ничего не сказала?! Я же юрист, чёрт побери! Я бы мог всё устроить! Я бы их уничтожил!

В его крике была искренняя боль, но и эгоцентричный укор: «почему мне не сказала?». Как будто моё молчание было преступлением против него лично.

Я медленно, с усилием, перевела взгляд с рыдающей Амалии на его искажённое лицо. И в этот момент последняя плотина внутри рухнула. Не от жалости к ним. А от холодного, ядовитого осознания: он всё равно не поймёт. Но он требует правды? Пусть получит. Всю. Без прикрас. Без слёз. Сухой, беспощадный отчёт.

Я резко дёрнула руку. На этот раз он отпустил – поражённый не силой, а тем, что прочёл в моих глазах: пустоту, в которой уже не было места для него.

Элианна (ровным, безжизненным тоном, глядя куда-то сквозь него): Всё началось не с Разумовских. Моих кровных родителей звали Елиза и Дэвид Митчел. Они не хотели ребёнка. С трёх лет меня регулярно оставляли одну. На дни. На неделю. Без еды. Иногда без воды. Я училась готовить на газовой плите в пять. Резала руки, обжигалась. За испорченную кастрюлю или шум – били. Просто так, для разрядки. Потом пришла опека. Мне было десять.

Я сделала паузу, наблюдая, как кровь отливает от его лица, сменяясь мертвенной бледностью.– Детский дом, – продолжила я, – был особенным местом. Там меня топили головой в унитазе. Запирали в тёмной кладовке на сутки. Отбирали еду. Стандартная программа. Потом пошли «семьи». Первая брала меня для пособия. Я была бесплатной прислугой. Вторая – для красивых фото в соцсетях. «Спасаем сиротку». Надоело – вернули, как вещь. Третья… там «отец» пытался лезть ко мне по ночам. Я отбилась, поставила ему синяк под глаз отчаяным ударом. Меня вернули с характеристикой «агрессивная, неадекватная».