Оценить:
 Рейтинг: 4.6

Сыщица начала века

<< 1 ... 7 8 9 10 11 12 >>
На страницу:
11 из 12
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

– Привет, – сказал доктор Денисов. – Сейчас будем в больнице.

– Сейчас? – пробормотал Поливанов. – А времени сколько?

Доктор Денисов небрежно тряхнул левой рукой, и часы на свободно застегнутом браслете сползли на запястье. Алена не раз видел этот его жест, и у нее, как всегда, дрогнуло сердце.

Смешно!

Доктор вскинул руку к глазам.

– Без минуты четыре, – сказал он, опуская руку, и, словно против воли, вдруг взглянул на Алену.

Сердце снова дрогнуло…

– А-ах! – громко сказал Поливанов, выпрастывая руку из-под одеял. – А-ах!

Вслед за этим он схватил нож и вырвал его из раны.

Алена видела, как фонтан крови брызнул вверх и ударил доктора Денисова в лицо. Она отвернулась и с силой толкнула дверцу. Свесилась из кабины – и ее начало рвать так, что она даже не заметила, что «Фольксваген» продолжает нестись полным ходом.

Потом, когда ее перестало выворачивать, Алена вяло удивилась, что свешивается с сиденья чуть ли не к самой подножке, почти не держится ослабевшими руками, но почему-то не вываливается под колеса. Тут что-то сильно потянуло ее назад, в кабину, она привалилась к спинке, задыхаясь от слабости, нашарила в кармане платок и отерла губы, – и только теперь сообразила, что все это время ее держал за ворот Виктор Михайлович Суриков.

Одной рукой вел машину, а другой спасал еле живую писательницу.

Спасибо ему большое. Дай бог здоровья!

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Обыкновенно личность неизвестных трупов устанавливается довольно быстро. Пропал человек – у него остались близкие и друзья, которые заявляют о пропаже. Им предъявляют труп – вот личность и выяснена. Именно так происходило в случае с Натальей Самойловой. Однако «Дело пятого вагона» осложнялось тем, что отсутствовала голова трупа. Дни идут, а тело остается неопознанным. Пришлось его заморозить, сохраняя на леднике в морге, в надежде, что близкие рано или поздно объявятся.

Между тем мы опять поссорились со Смольниковым. В разговоре со старшим следователем Петровским, который ведает в нашем управлении всеми делами, связанными с появлением неопознанных трупов, я высказала свои размышления и изложила предположительный план дальнейших действий: навести справки в конторе «Нижегородского листка» о подписчиках, опросить извозчиков, а также проверить возможно большее количество организаций разного рода, как зарегистрированных, так и нелегальных. Впрочем, насчет пресловутой нелегальности – это все пустые слова, потому что каждому околоточному или квартальному отлично известно, кто и когда в их участке собирается скопом. Я рассуждала так: возможно, жертвы были членами каких-то полусекретных или вовсе тайных обществ, репутации или самому факту существования которых мог быть нанесен непоправимый урон, если бы к ним было привлечено неодобрительное внимание полиции. Думаю, какие-нибудь социал-демократы могли бы пойти на что угодно, только бы избавиться от мертвых тел. Ведь присутствие полиции на квартирах у неблагонадежных или поднадзорных означает обыски и дознание, а для публики такого рода это смерти подобно!

Господин Петровский слушал меня со вниманием, но повторяю: при сем находился товарищ прокурора Смольников!

– Наша Елизавета Васильевна изволит следовать велению времени и искать смутьянов? – пробормотал он скептически. – Хочет раскрыть страшный и ужасный заговор – против кого? Уж не против правительства ли? Бомбистов-террористов выследить надумали? А не обстоит ли дело гораздо проще? Может статься, Самойлова пребывала в гостях у нового любовника? Ведь жаловался же господин Красильщиков, что она давненько не удостаивала его своим присутствием? И вот приключилась смерть в разгар страстных ласк и объятий… Предположим также, что новый любовник был человеком женатым или просто облеченным должностью. И огласка была бы для него мало сказать неприятна – погибельна! Вот он и решил избавиться от трупа чрезмерно страстной и чувствительной полюбовницы. Сия версия представляется мне куда более вероятной, чем всяческие… прочие измышления.

Смольников бросил взгляд на старшего следователя, который смотрел на него не без одобрения. О да, одобрения нашему Хольмсу явно недоставало! Его «доктор Уотсон» (письмоводитель Сергиенко) уже который день хворает, об чем уведомил запискою. И Смольникову, который уже привык постоянно купаться в лучах его восхищения, было явно не по себе. И вот его удостоил своего одобрения Петровский! Поэтому он разошелся вовсю:

– Проще, проще надо быть, сударыня, а то вы скоро и под своей кроватью бомбистов станете искать!

И хохотнул, бросив новый взгляд на Петровского, словно приглашая и его разделить сие веселье, понятное только им двоим – мужчинам…

Да, вот что было самым оскорбительным в словах Смольникова: не пренебрежение ко мне как к следователю, а непременное желание унизить меня как женщину. Больше всего на свете мне захотелось взвиться и возмущенно воскликнуть: «Не извольте забываться, сударь! Вы разговариваете с дамой!» Ладони чесались отвесить ему пощечину, но… но в том-то и дело, что на моем месте так поступила бы любая другая женщина. Любая из моих кузин, подруг, соседок, любая из тех барынек, которые, помирая со скуки, слоняются в разгар дня по Покровке, заглядываясь на витрины модных лавок да измышляя, как бы это с наименьшей пользой потратить мужнины или отцовы денежки. Но я, поборница женского равноправия, давно поняла: если требую к себе отношения как к существу, во всем равному мужчинам умом, сметливостью, духом, за это приходится расплачиваться. Мужчины будут требовать с меня самую высокую цену за необходимость допустить, что я – ничем не хуже их, а кое в чем даже и превосхожу. Я должна быть готова к унижениям и пренебрежению, грубости и сквернословию. И я ни в коем случае не могу позволить дать им понять, что меня задевают их цинизм и сальности. Конечно, я не должна опускаться до уровня сих недочеловеков и говорить на их языке. Мое оружие – невозмутимость. О, конечно, самым разящим и смертоносным орудием станут мои успехи в расследовании, и этих успехов я добьюсь!

Даже бровью не поведя в сторону Смольникова, я бесстрастно обернулась к Петровскому:

– Полагаю, господин старший следователь, что в этой непростой ситуации вполне имеют право на существование два направления поиска. Господин Смольников пойдет своим путем, а я – своим. Но, полагаю, рано или поздно мы сойдемся для достижения единой цели.

Петровский махнул рукой: делайте, мол, что хотите. Итак, разрешение на самостоятельную работу мною было получено, и я не замедлила к ней приступить.

Для начала я направилась в редакцию «Нижегородского листка» и попросила дать мне перечни всех подписчиков двухгодичной давности. И тут меня ожидал первый – и весьма серьезный – афронт. Оказывается, дом, который сия контора в ту пору снимала и где хранила свои архивные документы, сгорел год назад. Разумеется, вместе со всеми бумагами! Служащий в рассылочной конторе долго сокрушался над тем, что не может мне помочь, а потом посоветовал собрать и опросить всех рассыльных. Может статься, они и вспомнят, кто и кому доставлял номера газеты два года назад. Беда только, что рассыльные часто меняются, а списки тех, кто работал в нужное мне время, сгорели при том же пожаре…

В окошко начал стучаться дождь, и мое настроение, и без того испорченное, вовсе скисло, как позавчерашнее молоко. С утра, уповая на внезапное и очень яркое солнышко, я отправилась без зонтика. То-то негодует теперь Павла, которая перед моим уходом устроила из-за этого зонта целую бучу! То-то задаст она мне, когда я ворочусь!

«Вечно считаете себя умней всех иных-прочих, барышня? – так станет шипеть Павла. – А посмотрите-ка на себя в зеркало! Нет, вы носик-то не воротите, вы гляньте, гляньте! Разве это госпожа следователь? Никак нет! Это госпожа мокрая курица! И шляпку попортили, и юбку! А блузка на что похожа?! А чистить, мыть кому? Павле! Кому больше?!»

Да это бы еще полбеды. Павла помешана на моем здоровье, в малейшем неровном вздохе или, господи сохрани, кашле она видит признаки надвигающейся скоротечной чахотки. Той же, которая безвременно свела в могилу мою матушку… Поэтому, ежели я явлюсь нынче с промоченными ногами и в сыром платье, мне обеспечен самый омерзительный напиток в мире – горячее молоко с медом и салом, а потом еще глинтвейн из красного вина, после чего я утром встану с гудящей головой, запухшими глазами и в полном упадке сил.

При одной только мысли о том, что ждет меня дома, мне вообще расхотелось туда возвращаться. Однако, присмотревшись к тому, что творилось за окном, я несколько воспряла духом. Тот же резкий ветер, который нагнал нынче тучи, кажется, и разгонит их. Похоже, дождик закончится через полчаса, так что, может статься, у меня есть надежда вечером избежать Павлиной воркотни. А провести эти полчаса вынужденного ожидания я решила с пользой: попросила у служащего дать мне подшивку «Нижегородского листка» за последние два месяца и принялась просматривать раздел объявлений. Но, листая, я вновь и вновь натыкалась взглядом на первую и вторую страницы, где печатались сводки с театра военных действий:

«ВОЙНА.

Наши потери.

Особый отдел главного штаба по сбору сведений об убитых и раненных в войну с Японией объявляет дополнительный список потерь офицерами с 11 по 25 августа сего года.

17-го Восточно-Сибирского полка убиты: капитан Попов Николай Иванович, поручик Золотов Степан Серапионович; ранены штабс-капитан Цволовский Петр Владимирович, поручик Богулов Алексей Алферович; ранен и остался в строю подполковник Зобинин Дмитрий Афанасьевич…»

Список продолжался на полколонки убористым шрифтом. В каждом номере помещены списки, которые вызывают слезы на глазах. У меня в Маньчжурии нет никого – ни брата, ни другого близкого человека, однако, читая эти имена, я отчего-то размышляю: каковы они были, эти павшие в чужой земле капитан Попов или поручик Золотов, кто оплачет их кончину? Но уж, во всяком случае, товарищи отомстят за их смерть. На нас, следователей, работников суда и прокуратуры, по сути дела, возложена та же миссия, что и на солдат, которые мстят за гибель однополчанина. Мы воздаем преступнику за отнятую им чужую жизнь. Это называется – торжество правосудия, восстановление справедливости. Впрочем, тут есть одно «но». Не беда, если слепая пуля, пуля-дура, унесет жизнь вовсе не того врага, который стал непосредственной причиной смерти Золотова и Попова. Скорей всего, так оно и произойдет! Пуля вправе ошибиться. Но не вправе ошибиться мы, работники правосудия. А если бы я думала иначе, то, может статься, мне было бы лучше бросить свою работу и уйти куда-нибудь – хоть на медицинские курсы, которые открылись в Санкт-Петербурге и где готовят милосердных сестер для действующей армии… Да, нам надо семь раз отмерить – и только один раз отрезать, только раз нажать на курок, но сначала пристально всмотреться в каждую из мишеней.

Именно этот ряд мишеней я и пыталась для себя определить, устроившись за колченогим столиком, на шатком стуле, над грудой газет.

Честно говоря, я и сама не знала, что ищу. Нечто, за что можно было зацепиться мыслью… Нечто, что подтолкнуло бы мою задремавшую, отчаявшуюся сообразительность!

И первое же объявление навело меня на некоторые размышления. Оно гласило:

«Оспу прививает по приглашению на дом фельдшер реального училища Ф.А. Шитовых. Оспопрививатель пользуется только свежим дебритом (телячий соскоб), относительно прививаемости и доброкачественности которого получена полная уверенность. Петропавловский переулок, дом Саяновой, номер два. Телефон реального училища от трех до четырех дня».

Любопытная фраза насчет «полной уверенности», которая «получена»… Фельдшер-оспопрививатель пытается уверить, что в его работе не бывает ошибок. А ну как они все же случаются? Люди по-разному воспринимают вторжение в свой организм чужеродного вируса. Что, если Самойлова и неизвестный из пятого вагона оказались жертвами недобросовестного лекаря? Нет, это не обязательно мог быть фельдшер реального училища, однако надобно проверить всех частнопрактикующих медиков. Но сначала следует уточнить у наших экспертов, не находили ли они следов хоть какого-то врачебного вмешательства в телах Самойловой и неизвестного, следов того же оспопрививания… Они могли при осмотре принять сей след за случайную царапинку, однако может статься, что именно этот путь и приведет нас к разгадке…

Я достала из портфеля блокнот и записала: «Можно ли обнаружить в мертвом теле по истечении времени следы дебрита (телячьего соскоба), или он разлагается в организме? Если оно так, то сколь скоро и точно ли без всякого остатка?»

И вот еще какая догадка меня осенила. Самое невинное вещество может вызвать в человеческом организме непредсказуемую и погибельную реакцию. К примеру сказать, я однажды чуть не отдала богу душу из-за… отреза китайского шелка. Мы с Павлой зашли в мануфактурные ряды Нижегородской ярмарки в поисках материи на мою новую блузку. Нам обеим приглянулся серенький шелк в меленькую белую и черную полосочку. Очень элегантный! В своем воображении мы уже скроили и даже пошили хорошенькую блузочку. Павла пощупала шелк и восхитилась его качеством. Я тоже коснулась его пальцами… и в то же мгновение у меня сделался сильнейший горловой спазм. Дыхание мое пресеклось, я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Несколько секунд я стояла, делая судорожные движения горлом, легкие готовы были лопнуть, и уже перед глазами моими начал меркнуть белый свет, когда на меня обратил внимание приказчик. Он ринулся ко мне, выхватил шелк из моих рук и буквально вытолкал меня за дверь лавки на свежий воздух. И через показавшуюся вечностью долю секунды мне наконец-то стало легче! Я смогла перевести дыхание, спазм прошел, мрак перед глазами рассеялся. Я была почти в обмороке от пережитого потрясения – не лучше выглядела и Павла. Благословенный приказчик принес мне воды и объяснил, что его сестра так же странно переносит прикосновение к кошачьей шерсти. Даже одного присутствия кошки в комнате довольно, чтобы вызвать у нее приступ сильнейшего удушья! Но приказчик на опыте убедился, что довольно только удалить раздражающий объект, чтобы спазм прошел, однако, надо думать, если продолжать соприкосновение с ним, человеку и впрямь может прийти конец. Дай бог здоровья этому приказчику!

Если организм столь болезненно реагирует на кошачью шерсть или на прикосновение к скользкому китайскому шелку, то наверняка и некоторые медицинские сыворотки могут вызвать схожие ощущения. Например, тот же дебрит…

Предположим, я – практикующий фельдшер, который зарабатывает немалые деньги на оспопрививании. И вдруг пациентка (пациент) внезапно умирает в моем кабинете во время приема. Что и говорить, сие равнозначно моей собственной погибели. Кабинет можно закрывать, практику – продавать, ибо, хоть ты и не виновен, все равно навеки останешься заклеймен: ведь ты стал невольной причиною смерти человека! Так разве я не вылезу вон из кожи, чтобы замести следы этой внезапной трагедии?!

Я вновь вернулась к объявлениям, делая новые и новые заметки в своем блокноте: выписывала все попавшиеся мне адреса врачей – гинекологов (Полякевич И.К., Большая Покровская, дом Колчина, квартира тринадцать), дантистов (К.И. Геронимус, там же, квартира пять), офтальмологов (Пискун П.И., Малая Покровская улица, собственный дом)…

А что? Чем черт не шутит?! У врачей в кабинетах всякое может случиться.

Потом взгляд мой скользнул по новому объявлению:

«Обеды из трех блюд – десять рублей. Здесь же сдается комната. Варварка, дом шестнадцать Власовых (напротив церкви). Квартира В.Д. Медведевой».

Наверняка для этой В.Д. Медведевой смерть одного из столующихся у нее людей стала бы крахом всего ее предприятия! Она наверняка тоже попыталась бы избавиться от трупа, призвав на помощь все имеющиеся средства и силы!

Выписываю адрес Медведевой и еще трех особ, предлагающих дешевый стол.
<< 1 ... 7 8 9 10 11 12 >>
На страницу:
11 из 12