Мимолетность

– Ничего я не подумал.

Сергей помрачнел, доел суп, оставшийся в другой тарелке, и молча понес посуду мыть. Зажурчала вода. Сергей всей своей согбенной над раковиной спиной показывал, что не хочет возвращаться к разговору, явно зашедшему в тупик. Он поставил тарелки на сушку и, тщательно вытирая ложки, спросил:

– Ты отца-то собираешься навестить?

– Знаешь, я в Саратове лет пять не был, – Дмитрий тоже рад был сменить тему. – С тех самых пор, как мамы не стало, а отец женился на этой крале из галантереи. Но дело даже не в ней – пусть себе, коли ему нравится! – а в том, что я устал его попреки слушать. Ведь это что было, когда я в Университет поступил древние языки изучать! Сын потомственного инженера с Саратовского машиностроительного и вдруг вместо котлов какие-то мертвые, «никому не нужные» языки! Так что нечего мне там делать.

Друзья помолчали. Оба были недовольны тем, как пошел разговор. Сергей стал поглядывать на большие отцовские часы на левой руке и совсем было поднялся уходить, когда Дмитрий вдруг тихо спросил:

– А Ершовск, это где?

Сергей плюхнулся на стул и радостно затараторил:

– Ершовск? Так ведь это не Енисейск! Километров сто от Москвы будет. И транспорт есть: сначала электричкой до Шараповой охоты, а оттуда автобусом в сторону с час будет. А там – красота! Городишко в излучине реки стоит. Речка, может, и не глубокая, но извилистая, с омутами, с перекатами…

– А что за речка?

– Так Ершовка же! Она в Оку впадает, только не знаю где.

Дмитрий помялся, поерзал на стуле.

– А если бы мне такая бредовая идея все-таки пришла в голову? Ну доеду как-нибудь… А там? Что я там без тебя делать буду? Я и замок, небось, не отопру. Наверняка застыл. И холодно там… Да и с тоски я там помру, на чужбине…

У Сергея от возмущения даже дух перехватило. Он вскочил и принялся метаться по кухне, но разойтись ему было негде, и он беспомощно вскидывал руки.

– На чужбине, говоришь? – наконец взревел он. – Это Ершовск тебе чужбина? Ты еще забыл сказать, что там глина под ногами, грязь по-вашему! Во что тебя только наша столица превратила! Сидишь тут в четырех стенах – от одной до другой рукой достать – а про потолок и не говорю (зато в гробу не тесно будет!). Митя, я же тебе добра хочу! Там – «Русью пахнет…», своей, родной. Там земля без асфальта! Она всю боль твою в себя примет. И с чего ты решил, что в доме холодно? Бабка моя Анфиса и зимой, и летом безвылазно жила, печку топила. И какой замок тебе открывать? Там по соседству Митрофан Кузьмич с Катериной, они и протопят, и помоют. Знаешь, что? Пойду-ка я, мне лететь с утра, а я тут тебя, как красную девицу, уговариваю.

И он решительно двинулся к двери, не забыв прихватить пустую авоську. Хорошо зная друга, Дмитрий понял, что тот действительно рассержен. Вот он сейчас уйдет и на полгода – всё. Ни звонка, ни весточки…

– Погоди, не уходи! Поеду я. Ты хоть адрес скажи, что ли…

– Адрес? Да я его толком и сам не помню: то ли Кооперативная, то ли Советская… а дом 7, это точно. Только адрес тебе не нужен. Кузьмича спросишь, тебе покажут, а мой дом следующий, что пониже…

Сергей подошел, крепко обнял друга и со словами «за что я только люблю тебя, дурака» направился к двери. На пороге он вдруг задержался и спросил:

– Мить, а откуда она вообще взялась?

– Ты что, не знаешь будто? Мы тогда на конференции в Университете познакомились. Ты же перед свадьбой у меня всё подробно выспрашивал.

Сергей замялся.

– Да я не об Ольге. Что ж теперь… Зоя откуда взялась? Вроде рядом какой-то человек жил пожилой. А тут вдруг…

Дмитрий усмехнулся.

– А Зойка, похоже, времени даром не теряла. Переехала она по обмену с полгода назад. С мужем развелась и переехала. Езжай-ка ты, друг мой, подальше и побыстрее!

Сергей уже сбегал с третьего этажа, когда услышал сверху «спасибо тебе». «Ну, слава Богу! Поедет», – подумал он и, выйдя из подъезда, прибавил шагу.

«Не поеду я никуда. Сергей успокоился, и хорошо. Могу же я в конце концов передумать», – пробормотал Дмитрий, закрывая дверь. Потом он вошел в комнату, давно утратившую жилой вид, и сел на диван. На спинке валялась его одежда, чистая вперемешку с грязной, убрать которую было лень, а главное – зачем? На столе – несколько раскрытых книг, распластанных корешками вверх: попытка уйти в «Войну и мир» или «Евгения Онегина» (вечное лекарство от любой хандры) к успеху не привела. Он посмотрел на любимые, оказавшиеся беспомощными книги. «Что-то со мной и впрямь не так, если я уже даже Пушкина читать не могу. А ведь сколько я ей читал вслух, на концерт Смоленского приглашал (как он верно Онегина читает!), а она послушает-послушает и опять про своих Стругацких…»

Дмитрий подошел к полкам, вынул «Сказание о Тройке», полистал. «Актуально, – говорила, – прозорливо… Даже в память о ней читать не стану. Фантастика со сказочными мотивами, да еще якобы философским подтекстом… Что они все, интересно, вообще понимают под философией? Очевидно, не то, что я». Он брезгливо повертел книгу в руках и засунул подальше на верхнюю полку.

«Я всегда считал, что Лялечка имеет право на свои пристрастья, пусть даже они совсем не схожи с моими. О вкусах не спорят. Я так уже десять лет лукавлю. Удобное выражение! На самом деле с этим de gustibus… – большая проблема. Я и студентам сколько раз пытался втолковать: что плохо, то плохо и есть. А если тебе это нравится, тем хуже для тебя, а оно лучше не станет. Мне на это: всем нравится. Понимай: ты один урод. Я и не спорю. Сложнее всего выработать объективный критерий. Он для большинства всё равно окажется субъективным. Это все равно как Сергею объяснять, почему я Коровина люблю, а Шишкина нет, и это при том, что оба – замечательные художники. Сергей видит лес, и ему нравится. Особенно, если с медведями. Что меня вдруг дернуло в тайгу запроситься? Хорошо хоть Сергей меня насквозь видит.

Меня поражает, какими мы с Лялечкой были разными. Нет, конечно, все люди разные, даже родные, но что-то же объединяет. А тут… Мы же в Москве живем! Жили… Я её в музей, в консерваторию… Как мне нравится, когда живые инструменты дышат! У струнных любое прикосновение внутри отзывается. А она и нет не говорит, чтобы не обидеть, наверное, и идти не идет. Зато таскала меня в Черноголовку на концерт Окуджавы. «Ах, Арбат, мой Арбат…» А мне-то что? Я вообще из Саратова. Сентиментально, да еще с дурным вкусом. Лялечка, бывало, и дома напевала что-нибудь из его репертуара. Ну это я уж воистину «под управлением любви» только и мог вынести. Господи! Как пусто без неё! Как я любил её улыбку, заботливый взгляд, её непослушные короткие волосы…

Я тогда на концерте всё на лица глядел. В жизни столько физиков разом не встречал. Они все слушали его как завороженные, словно пророка какого, и будто не было в их представлении ничего прекраснее. Про косточку мне тогда скорее понравилось. «Моя Дали» в красном… Это прозвучало. У Лялечки, как выяснилось в антракте, оказалось много знакомых среди физиков. Она бегала повсюду, здоровалась, а со мной никого не познакомила. Я не то чтобы обиделся, но, скорее, удивился… Постеснялась? Москвичка с широким кругом общения, а тут муж из Саратова, да еще латинист. Действительно, нехорошо. А откуда у нее столько знакомых физиков? Не знаю и уже не узнаю никогда. Я почему-то о её прежней жизни, до нашей встречи, не спрашивал ничего, а она сама не рассказывала».

Перемалывая в себе по обыкновению разные эпизоды их совместной жизни, Дмитрий невольно находил всё больше неразрешимых уже вопросов. Ему стало казаться, что лет десять своей сознательной жизни он прожил, будто приняв условия какой-то неведомой ему игры. «Это напоминает: черный с белым не берите, да и нет не говорите…», – подумал он, пытаясь найти на кухне сахар, но сахар кончился. «Однако тут не ясно было, кто останется в выигрыше, а кто проиграет». С кружкой горячего чая он вернулся на диван. «А кто сказал, что должны были быть проигравшие? Мне нравилось с ней жить. Я любил её».

Он сделал глоток и вслух прибавил:

– Но правила всё же были. Иначе откуда сама мысль об игре?

Он поставил кружку на стол и тут же вспомнил: «Нельзя ставить кружки на стол, не подставив тарелочки. Кружочки остаются. Верно, но теперь пусть остаются! Теперь пусть».

Дмитрий взглянул в окно. Над домом напротив, где одно за другим загорались окошки, небо в свете фонарей приобрело зелено-синий оттенок. В комнате было темно, и от этого еще ярче высвечивался этот жалкий клочок вечернего неба. «Что же я буду делать завтра? – беспомощно думал Дмитрий. Я – безработный. Смотреть ничего не хочу, читать ничего не могу. В Саратов не поеду. Остается Ершовск…» Он не заметил, как заснул на диване.

Ему показалось, что сон его не прерывался, когда объявили Шарапову охоту. Он выскочил, едва успев схватить сумку, и прямо с платформы увидел хвост удалявшегося автобуса. Поезд ушел, и стало тихо. Ни души.

Ему было муторно, оттого что он почти ничего не ел в последнее время. По кривым ступенькам он спустился к столбу, на котором висела дощечка в виде стрелки с размытой надписью «Ершовск». Дмитрий огляделся. У невзрачных строений, прилегающих к железнодорожному полотну, рядом с остановкой стояла бочка на колесах. Толстая тетка в грязном белом халате перемывала под тонкой струйкой воды стеклянные кружки. Вокруг по-прежнему никого не было. Она с привычной любознательностью разглядывала Дмитрия, так что даже забыла закрыть торчавший из земли кран.

– На Ершовск скоро пойдет? – поздоровавшись, спросил Дмитрий.

– Так только ушел. Как вернется в город, обратно поедет. Час с лишним будет и то, если его Валентина не перехватит огород копать. В этом году высохло рано. Кваску налить?

Дмитрий поморщился, вспомнив, как Лялечка смеялась, что в таких бочках лягушки водятся, и согласился. Усевшись на перевернутый ящик, Дмитрий невольно начал озираться, нельзя ли где-нибудь что-нибудь съесть. Тамара поймала его взгляд.

– Голодный, небось. За углом магазин. Туда вчера хлеб завозили. Может, осталось чего.

Дмитрий метнулся за угол, но тетка тут же закричала вдогонку, словно испугалась, что не узнает самого главного.

– А ты к кому в Ершовск? К Грушиным, что ли?

– Я вернусь. Мне же автобус… – он быстро повернул и сразу увидел желанную дверь.

На прилавке в банке стояло мутное подсолнечное масло. В картонной коробке покоились серые макароны, а на полке он сразу заприметил две буханки черного хлеба.

Усевшись снова на ящик и оторвав ломоть от буханки, он забрал с подноса свой квас и полюбопытствовал:

– Грушины, это кто?

– Да-а… Видать, ты Ершовск совсем не знаешь. Грушины – люди заметные, не нашенские они, городские. В общем – дачники. В этом году уже приехали. Говорю же, подсохло рано. Так ты не к ним. А к кому тогда?

– Да ни к кому. Мне нужен дом за Митрофаном Кузьмичом. Может, знаете?

– Так ты, никак, бабки Анфисы внук? А Кузьмича кто же не знает? Уважаемый человек! Мы с его Катериной торговый техникум кончали. Только вот я продавцом всю жизнь, а она – мужняя жена. Вот как.

Дмитрий было попытался объяснить, что он не внук, а только внука приятель, но Тамара вдруг вскочила и, завидев грузовик, стала махать руками.

– Это же Ваня с фермы. Так он тебя подвезет. Чего ждать-то у моря погоды?

Через час неимоверной тряски любезный Ваня высадил его на центральной площади Ершовска.

Все провинциальные города имеют свое обаяние, а малые в особенности. Ершовск не был исключением. Мощенная камнем площадь явно указывала на его принадлежность к собратьям городам, а уж дальше он расходился в стороны кривыми улочками с невысокими деревянными домами и покосившимися заборами. На площади располагались почта, переговорный пункт, милицейский участок и здание местной администрации. Плакат на стене призывал ершовцев досрочно выполнить девятую пятилетку. Огромная фанера, на которую он был приклеен, скрывала архитектурные детали, выдававшие нижнюю часть бывшей церкви. Мощеная часть площади окружена была густой травой, в которой ковырялись куры и желтели первые одуванчики. Одна из улочек с площади вела немного вниз и выводила на ту, что шла вдоль реки и изгибалась вместе с её излучиной. Дома здесь выходили на улицу садами и огородами, а фасадами смотрели на реку. Если пройти узкой дорожкой по слегка пологому берегу, то оказывалось, что городок стоит на высоком склоне, вдоль которого выстроились в ряд дома. К некоторым из них подымались извилистые тропинки, но у большинства вход был только со стороны улицы.

Один деревянный дом был выше и чуть больше остальных. Над крутым склоном нависала просторная терраса на дубовых подпорах, которая слева и справа продолжалась вдоль сада невысоким штакетником.

В этот мягкий апрельский день, быть может чуть более теплый, чем обычно, на террасе стояла высокая пожилая женщина, положив руки на перила. Взгляд её был устремлен далеко за реку, где за кромкой ивовых кустов простирались поля. На горизонте они окаймлялись сизой лентой леса, которую по утрам из-за ложившегося на реку тумана и вовсе не было видно. Сегодня небо было ясным, лишь редкие светлые облака время от времени приглушали весеннюю силу солнца.

Капитолина Аристарховна Грушина еще не освоилась на даче после зимы, недавно покинув свою московскую квартиру на углу Пречистенки и Померанцева переулка. Она жадно вдыхала свежий воздух и созерцала вид, которым никогда не уставала любоваться.

– А ветерок еще очень прохладный, – она поправила сползший с плеч теплый платок. – Как мы рано выбрались в этом году. Какое счастье застать это возрождение!

Она говорила сама с собой, но спиной чувствовала, что сестра стоит в дверях. Дарья Аристарховна, младшая из Грушиных (у них еще был брат, который жил отдельно со своим семейством), полная женщина среднего роста, с волосами, уложенными на прямой пробор и скрученными в тугой пучок, опиралась о косяк, не желая мешать сестре. В руке она держала корзинку с зелёными листьями. «Как же она была хороша когда-то! Но ведь и теперь, когда нам обеим сильно за шестьдесят, я совсем превратилась в старую утку, а она сохранила такую царственную осанку», – любовалась сестрой Дарья.

Капитолина вдруг обернулась.

– Я прошу тебя, Даша: если вдруг Танечка приедет с этим человеком, ну будь с ним помягче. Я же знаю, как он тебе не понравился!

– Да уж мы с тобой сколько раз об этом говорили. Не в том дело, что он мне не понравился – индюк самонадеянный! – а в том, что я не верю, чтобы твоя дочь могла полюбить такого человека. Ты же знаешь: я в Танечке души не чаю и только добра ей хочу, а тут, пожалуйте, выискался! Ах, Капа, милая, я-то, может, и промолчу… А вот ты с твоим характером… Ну ладно, сколько можно… Ты мне лучше скажи, ты зелёные щи есть будешь? Представляешь, и щавель весь вылез и крапивы молоденькой я нарвала.

– Буду, конечно. Я же в еде неприхотлива, а зеленые щи по весне – так это роскошь. Не забудь травки туда бросить. Небось, петрушка прошлогодняя уже торчит. А с Геннадием, право, не знаю даже… Безрадостно как-то. Но решать должна исключительно Таня, не девочка уже, чтобы наши советы слушать.

– Вот и я про то, Капа, что не девочка. Не приведи Господь, второй раз нарвется! А я не верю, не верю…

– Займись-ка лучше щами, Даша! Да не забудь у Катерины яиц взять, а то не ровен час приедут.

Дарья Аристарховна отправилась через дом в кухню. Дом был бревенчатый, с двускатной крышей. Посередине некогда большой комнаты в потолок упиралась побеленная печка. Дальний левый угол, если входить с террасы, отгорожен был фанерными перегородками, не доходившими до потолка, а еще два угла, где стояли металлические кровати с шариками на спинках, отделялись в случае надобности тяжелыми занавесками. В правом, ближайшем к двери углу стоял круглый столик, глубокое кресло с темно-зеленой обивкой «под бархат» и книжный шкаф. Дверь справа вела на кухню (стол, керосинка, плитка), которая переходила в небольшую веранду. Здесь обитатели дома прятались летом от ветра и дождя, когда погода не позволяла наслаждаться видом за большим овальным столом на открытой террасе. Возле кухни все было еще скромнее и проще: квадратный стол, покрытый клеёнкой, и четыре стула. Через крылечко, прилегавшее к кухне, можно было спуститься в сад и дорожкой, виляющей между вишен и яблонь, достичь калитки, выходящей на улицу.

Дарья вошла на кухню, взяла эмалированную миску и налила в нее воды из ведра. Корзинку со щавелем она повесила на руку, потому что с тем и другим приткнуться было некуда. Она вышла на крыльцо, опустила ношу на пол, затем достала из-за двери небольшую широкую доску. Невысокие стенки крыльца были отделаны сверху перекладинами, на которых любили сидеть «амазонкой» представители младшего поколения. На эти перекладины Дарья уложила доску, отгородив угол. Водрузив корзинку и миску на импровизированный стол, как она часто делала в хорошую погоду, Дарья, напевая, принялась обрывать стебли щавеля и бросать листья в воду.

Капитолина Аристарховна оторвалась взглядом от дальнего берега реки и уселась в кресло-качалку. Она было, по обыкновению, закрыла глаза, чтобы предаться воспоминаниям, но по ногам подувало еще совсем не по-летнему. Капитолина вздохнула и поднялась. «Слишком рано приехали! Это все Танечкин отпуск! Дают, когда им удобно. Надо радоваться, что вообще дали, а то два года, как каторжная… Разве можно лечить людей без перерыва? Сам заболеешь!» Она двинулась в дом, бормоча: «Не дай Бог! Не дай Бог!»

Усевшись на диван, служивший ей кроватью, она протянула руку за книжечкой Тарковского, но читать не захотелось, и она вернула стихи на место. Возле дивана под окном стояло бюро темного дерева, которому «очень хотело бы быть красным», как говаривала Капитолина. Секрет бюро заключался в том, что крышка не выдвигалась, как часто делали у таких письменных столиков, а открывалась вверх. Внутрь был вделан проигрыватель, на котором Капитолина частенько ставила старые пластинки Вертинского или Ляли Чёрной. Внучка подвергала её благосклонному осмеянию, не уставая повторять, что скорость «на 78», конечно, большой плюс, но техника все же немного устарела.

Капитолина закрыла глаза в надежде воскресить в памяти что-нибудь приятное, что отвлекло бы ее от тревожных мыслей о дочери, но надежда не оправдалась. «Как это тягостно, однако, оставаться старшей в семье! Будь жива мама, она обязательно посоветовала бы что-нибудь мудрое. Да и Алексея нет вот уж пять лет как. Он, конечно, вечно был занят, и мне порой казалось, что ему и вовсе не до нас, но Танечку он очень любил. Он как-то её чувствовал что ли, даже когда она, по обыкновению, не говорила ничего. А что тут скажешь? На что она надеялась? Мы все знали, что он ей не пара, Гришка этот. Он к нам в дом и носу не показывал: не знал, как сесть, как вилку взять. А гордыня… И надо же было, чтобы этакий бугай на нашу Танечку глаз положил! Она, бедненькая, возьми да и влюбись: видно, время подошло. Ну да, совсем, как у Пушкина… «пора пришла…» А он что? Ни тебе ухаживаний, ни тебе предложения. Сломал мерзавец, как молодое деревце, а где сломал, там и бросил. А мы все квохтали, как куры, охали да ахали. Ну, не было бы у нас теперь Вареньки. Тоже ведь помыслить страшно! Как всё в жизни тяжело и несуразно бывает!»

Капитолина заерзала, подтыкая под спину рассыпавшиеся по дивану подушки. Она давно не ворошила незабытую, конечно, но поросшую быльём историю. Варе уже восемнадцать стукнуло, а Таня, целиком посвятив себя воспитанию дочери, вообще больше не смотрела на мужчин. А если кто и пытался построить с ней неформальные отношения, то получал молчаливый твердый отпор. Ей же эти попытки были глубоко неприятны.

Таня тяжело перенесла раннюю кончину отца, будучи уверена, что он «сгорел» на работе, проводя по нескольку сложных операций в день. Алексей Вениаминович Гарент был известным нейрохирургом. Татьяна связала свою жизнь с медициной именно по примеру отца, правда, выбрала более скромную, если можно так сказать, специальность. Она стала терапевтом по убеждению, твердо веря в таинственную целостность человеческого организма, лечить который ей тоже представлялось необходимым в целом. Поговорка «семь раз отмерь…» была ей близка в первой части, поскольку всякое хирургическое вмешательство оценивалось ею как крайняя мера.

Капитолина совсем было уже перешла в своих размышлениях от «кошмарного Гришки» к угрожающему «достойному» Геннадию Петровичу, как услышала голоса на крыльце. Один голос принадлежал Даше, но вот второй, женский, тягучий, она не узнавала.

– Кто там, Даша? – она не сдвинулась с дивана. – Опять картошку предлагают?

– Ах, что Вы, Капитолина Аристарховна! Какая картошка! Это – Рита Рыбакина. Мы всю зиму не виделись! Я так нуждаюсь в творческой подпитке. От Вас я всегда получаю заряд поэтического вдохновения! – болтала Рита, устремляясь с распростертыми объятьями к дивану, где по-прежнему, не шевельнувшись, сидела Капитолина. «Уж лучше бы картошка!» – вздохнула она про себя и, скорчив любезную гримасу, подставила Рите щёку.

– Какими судьбами? Так рано? Признаться, я полагала, что раньше июня общество не соберется.

– Вы, как всегда, правы, Капитолина Аристарховна, но мы, творческие люди, нуждаемся более других в глотке свежего воздуха. Москва стала тяготить меня.

– С чего это вдруг? Вы ведь всегда любили поэтические сборища, вернисажи… Что Вам здесь делать, Рита? Ах, да! Творческое уединение.

– Как Вы всё видите насквозь! Право, от Вас и не скроешься. Конечно, моя «Болдинская осень» ещё не наступила, но у меня здесь свой интерес имеется. Кстати, тут на площади Ваня какого-то мужчину высадил… Не знаете? Я подумала, может, к Вам…

«Вот что тебя принесло! Брюки увидела». Капитолина взглянула на непрошеную гостью. Правильные черты лица, удлиненный нос и стрижка – «Марина Цветаева». Юбка до полноги и темная шаль на плечах. Глаза её бегали по комнате словно в надежде обнаружить незнакомца или приметить какие-нибудь изменения в доме. Обычно, как запомнилось Капитолине, Маргарита усаживалась за стол, сложив правую руку у подбородка, как у Роденовского мыслителя, и сводила глаза в одну точку. Казалось, что она с пристрастием рассматривает свой нос. Но сегодня она была слишком возбуждена.

– Ну, «осени» Вам, Маргарита, в апреле ждать ещё долго, тем более «Болдинской», – улыбнулась Капитолина. – А что ещё нового в свете, кроме Ваниного пассажира?

– Я как раз хотела Вам рассказать… Вот увидела у Вас книгу Арсения Тарковского. Вам нравится? Знаете, мнения такие разные…

«Мнения вообще-то всегда разные. Боится не попасть в точку». Капитолина выразила на лице заинтересованность и, наклонив голову, вся обратилась в слух.

– Я наконец посмотрела «Солярис»! – выдохнула Рита. – Это столь сильное впечатление, что прозой не выразить! Я слагаю поэму о явлении душ из вселенского разума. Вы, конечно, успели посмотреть? Фильм давно в прокате, но всё как-то по мелким кинотеатрам, и такие были очереди…

– Да, я успела. Правда, я не поклонница фантастики и ухо Баниониса во весь экран не показалось мне обаятельным, – Капитолина улыбалась, стараясь придать своим словам светскую легкость, но Рита в испуге замахала руками.

– Что Вы, что Вы! Тут Лемм даже ни при чем. Тут все дело исключительно в режиссуре! Вам просто нужно вникнуть, пересмотреть. Какой философский подтекст, какие аллюзии… Брейгель и Рембрандт, а музыка… Истинное новаторство!

«Благодарю покорно! Я этот их «разум» или что там у них могу и дома в кастрюле созерцать, когда Даша манную кашу варит. Интересно, кто ей про Рембрандта объяснил?» – Капитолина решительно встала.

– Обязательно пересмотрю. А Вы любите щи из щавеля? Чувствуете? Кисленьким запахло.

Рита встала, едва скрывая возмущение от приземленности этой дамы, и стала прощаться «в надежде на скорую встречу».

– А то оставайтесь щи есть, – бросила ей вдогонку Капитолина, но в этот момент с удивлением увидела, что Рита столкнулась в калитке с Варей.

Варя в три прыжка уже была на крыльце и повисла у бабушки на шее.

– «Откуда ты, прелестное дитя?» – Капитолина не ждала внучку. – А мама где?

– Мама идет нормальным шагом, а я вперед побежала. Соскучилась ужасно! – она уже сжимала в объятиях бабу Дашу, обхватив её сзади.

Та радостно кряхтела, стараясь освободиться и положить грязную ложку.

– А вот и мама!

Татьяна уже запирала калитку. Капитолина поспешила по тропинке к ней навстречу.

– Танечка! Радость-то какая! А…

– А у Геннадия Петровича лекцию перенесли на сегодня. В другой раз. Здравствуй, мама!

Вербенин выпрыгнул из кабины грузовика, махнул рукой Ване и стал озираться. Площадь была пуста. Тихо оседало облако пыли из-под колес умчавшегося грузовика, да возвращались к своим делам перепуганные куры. Разглядев расходящиеся в разные стороны улочки, он никак не мог сообразить, какое же направление выбрать. Опознавательные знаки, оставленные Сергеем: «дом у фонарного столба» и напротив крыши «как ни у кого», – оказались несколько расплывчатыми. Покрутившись на месте, Дмитрий зашел в продуктовый магазин. У прилавка стояли две женщины и весело болтали с продавщицей. Как только открылась дверь, все разом замолчали и воззрились на незнакомца с нескрываемым любопытством.