При проектировании и строительстве района все было сделано так, чтобы люди быстро могли добраться до места работы, перемещаясь по одной прямой: детский сад, школа, техникум, завод. А на обратном пути в эту схему включался продуктовый магазин.
К слову сказать, по застройке жилого массива для работников завода «Вторчермет» можно отследить все исторические этапы развития района. Изначально возводились жилые здания в два или три этажа. Так требовал действовавший в то время генеральный план города. Четырех- и пятиэтажные дома пришли в 1950—1960-е годы во времена массовой застройки, следом – панельные девятиэтажки, нынешние небоскребы…
– Кстати, а тот матч вы как сыграли? – лукаво улыбнувшись, спросила я у дедушки.
– Обижаешь! Победили с разгромным счетом! Не зря меня в команде прозвали Летающим Шкафом, мой 15 номер противники побаивались и уважали одновременно, – с гордостью ответил дед.
Мы еще долго беседовали с дедом о его молодости, о том Свердловске, в котором он родился и вырос. Из принесенной обувной коробки дедушка с трепетом доставал старые фотографии. На многих были изображены юные баскетболисты середины прошлого века, или дедушка-малыш в матроске, сидящий в обнимку со своими родителями, или возмужавший дед-студент пединститута, проходящий практику в школе.
К каждой фотографии обязательно делался подробнейший комментарий. Непридуманная история родного города и его жителей по-настоящему оживала на моих глазах.
Пролетарская окраина
Ежегодно перед Днем Победы в нашу школу приглашают ветеранов, участников Великой Отечественной войны. Пожилые люди очень трогательно вспоминают о тех нелегких годах, а мы с интересом слушаем их, стараясь уловить и запомнить каждую деталь рассказа. Сегодня должна состояться одна из таких традиционных встреч.
Накануне ребята дружно украшали класс. Я как пресс-секретарь школьной газеты приготовила вопросы для нашей гостьи и теперь, стоя у доски, с волнением ждала начала. Наконец дверь отворилась и в класс в сопровождении Нелли Григорьевны, завуча нашей школы, вошла красивая женщина лет семидесяти.
– Здравствуйте, ребята! Сегодня у нас в гостях Людмила Михайловна Алексеева, – громко представила нашу гостью Нелли Григорьевна. – Людмила Михайловна с мамой и старшим братом были эвакуированы в Свердловск из Киева с заводом «Красный резинщик» в 1941 году.
«Ребенок войны», – подумала я. Еще в начальной школе на чердаке бабушкиного дома среди паутины и старых коробок я обнаружила несколько книжек из серии «Пионеры-герои», изданных в советское время. Помню, как, не отрываясь, прочитала их одну за другой, с ужасом разглядывая иллюстрации. Бабушка обнаружила меня на темной веранде, рыдающей над рассказом о том, как фашисты пытали Зину Портнову: «Бабулечка! Как же так? Разве такое можно пережить?»
Людмила Михайловна села на предложенный ей стул рядом со столом, накрытым красной тканью. На столе стояли несколько свежих гвоздик в вазе, бутылка с водой и пластиковые стаканчики. Одноклассники с интересом рассматривали приглашенную. Короткие, окрашенные в каштановый цвет волосы, удивительно гладкое, почти без морщин, открытое лицо. Серые прозрачные глаза. Руки, покрытые выпуклой сеточкой голубоватых вен, единственные выдавали возраст женщины. Безымянный палец украшало широкое золотое кольцо с двумя рубиновыми звездочками по центру.
От гостьи исходило такое тепло, что казалось, будто мы знакомы тысячу лет. В классе стояла непривычная тишина. Все заранее подготовленные вопросы куда-то улетучились из моей головы, и Людмила Михайловна, каким-то чудесным образом поняв это, начала свой рассказ.
– Когда началась война, мне было семь лет. Мы с родителями и старшим братом Колей жили в Киеве, на Украине. Папа и мама работали инженерами-технологами на знаменитом заводе макательных изделий «Красный резинщик».
– Каких изделий? – переспросил отличник и главный зануда нашего класса Толя.
– Макательных, то есть резиновых изделий, изготовленных без швов, – спокойно пояснила гостья. – Например, в 30-е годы прошлого века были очень популярны галоши, изготовленные таким способом. Нигде в мире еще не применяли штамповку для их производства. Только в СССР.
Удовлетворенный ответом Толя стал внимательно слушать дальше.
– А вы помните, как началась война? – завуч решила вернуть разговор в прежнее русло.
– Очень отчетливо, – негромко произнесла Людмила Михайловна, и взгляд ее вдруг сделался печальным. – Накануне папа с большим трудом купил себе и Кольке билеты на открытие нового стадиона. После спортивного парада должен был состояться матч киевского «Динамо» с ЦДКА. Вечером мы по традиции собрались в большой комнате за столом. Папа и брат с жаром обсуждали перспективы любимых динамовцев. Мы с мамой старательно удаляли косточки из молодой черешни, чтобы завтра побаловать домочадцев фирменным пирогом. Спать легли в тот вечер не сразу, уж слишком были возбуждены разговорами о предстоящем событии.
Чувствовалось, как тяжело даются нашей гостье воспоминания, голос ее заметно дрожал. Так бывает, когда пытаешься сдержать слезы.
– Около 7 часов утра я проснулась от страшного грохота. Меня подбросило в кровати, на пол со звоном падала посуда, этажерка с книгами покатилась по полу и уперлась в стенку рядом с балконом. За окном, где-то в районе киностудии, полыхало яркое пламя. Мама в одной сорочке, босиком, прямо по осколкам уже бежала ко мне. Схватив в охапку, она укачивала меня как маленькую и повторяла: «Все хорошо, моя дорогая, не плачь, все хорошо…», а я вовсе не плакала, видно не успела как следует испугаться и толком не понимала, что происходит. Спустя полчаса взрывы и грохот прекратились. Осторожно подобравшись к окну, мы с мамой увидели множество взметнувшихся к небу пожарищ. На соседней крыше, словно множество орешков, щелкал раскалившийся шифер.
В классе стояла абсолютная тишина. Все, даже самые неисправимые болтуны, превратились в слух. Только ветки белой черемухи, раскачиваемые ветром, настойчиво царапали оконное стекло.
– До полудня все в нашем доме думали, что это военные учения. Только какие-то страшные, с кровью и бомбежками. Потом по радио объявили, что началась война с Германией. Мы с мамой и Колей прибирали квартиру, когда пришел папа и рассказал нам о том, что происходило в городе. Немцы разбомбили почти все мосты, большие заводы и даже Центральный вокзал. Люди в панике бегали по магазинам и скупали все подряд. У сберкасс выстроились огромные очереди, но к вечеру деньги выдавать перестали. На мой вопрос, живы ли животные в зоопарке: «Ведь у них в клетках нет крыши!», папа ответил, что с ними все в порядке. Потом они с мамой закрылись на кухне и что-то долго обсуждали. Папа говорил сухо, как будто рапортуя, а мама все больше плакала.
В глубине класса кто-то тяжело вздохнул.
– Прошло больше недели, мы уже почти привыкли к ежедневным налетам. Как вдруг пришли родители с работы и велели нам с братом собирать вещи: «Завод уезжает в эвакуацию на Урал, и мы вместе с ним». Позже мы с Колей узнали, что отец записался добровольцем на фронт, хотя как высококлассный специалист имел бронь.
Людмила Михайловна налила себе в стакан воды из стоящей на столе бутылочки, сделала несколько мелких глотков. Ребята сидели не шелохнувшись.
Поставив стакан с остатками воды на красную поверхность стола, она продолжила:
– Поздним вечером 29 июня 1941 года я, мама и брат сели в открытый полувагон эшелона, перевозившего работников и оборудование «Красного резинщика» в далекий холодный Свердловск. Тогда мы еще не знали, что едем на Урал насовсем и в Киев приедем только спустя двадцать лет, в составе экскурсионной группы передовиков резиновой промышленности.
Наша гостья встала, вышла из-за стола и остановилась в проходе между первым и вторым рядом парт. Внезапно ее лицо стало суровым, ласковые до этой минуты глаза превратились в кусочки серого гранита.
– До Свердловска мы ехали почти полтора месяца. Из-за того что одновременно эвакуировалось множество предприятий, поезда двигались медленно, как улитки. В дороге мы с Колей заболели желудочным гриппом. Помню, как мама поила нас сладким чаем, пахнувшим банными мочалками, вприкуску с пшеничными сухариками. А еще я очень боялась «подцепить швей». Кто были эти загадочные швеи и чем они так опасны, я не знала. Дочь формовщика, ехавшая с нами в вагоне, авторитетно заявила, что если они заведутся, то нас обязательно побреют налысо и волосы уже никогда не вырастут.
– А вам не было страшно? Ведь кругом война, фашисты… – я наконец-то решилась задать один из подготовленных вопросов.
– Очень. Я боялась потеряться на станциях во время остановок или во время бомбежек, когда приходилось выпрыгивать из вагона в открытое поле. Я решила, что если я буду слабой, то предам Родину и солдат, бесстрашно воевавших на фронте. И старалась сдерживать слезы.
Людмила Михайловна посмотрела в окно. Ветер стих. За окном светило бледное уральское солнышко.
– В Свердловск мы приехали в начале августа. Город встретил нас серыми свинцовыми тучами. Никто и подумать не мог, что летом бывает +9, и поначалу мы очень мерзли в своей легкой одежде. Наш эшелон разгрузили прямо под открытым небом, у недостроенного трехэтажного здания с зловещим названием «Убойно-утилизационный мясокомбинат». Почти одновременно с нами прибыл «Красный треугольник» из Ленинграда. Московский «Каучук» приехал последним, уже зимой.
Внутри корпусов не было окон, проемы занавесили плотной тканью и начали устанавливать оборудование. Ночевали в цехе все вместе. Взрослые и дети спали прямо на бетонном полу, укрывшись брезентом или технической тканью. Позже нас (детей) переселили в красный уголок барака Мясохладстроя. А многие резинщики всю войну прожили прямо на заводе. И многие умирали от непосильной работы прямо у станков. Кто-то горько пошутил, что это и есть «стоять насмерть».
Староста нашего класса Ирина подняла руку:
– А в школу вы ходили? Праздники отмечали?
– Знаете, ребята, как-то не до праздников тогда было. После смены взрослые, в основном женщины, пожилые рабочие и ребята постарше, получали различные наряды. Одни строили новые заводские корпуса, другие – жилье для работников, третьи – корчевали деревья для прокладки трамвайных путей. Мы с братом маму почти не видели.
В 1942 году, когда при заводе открыли техникум резиновой промышленности, Коля пошел туда учиться и тоже пропадал целыми днями вначале в учебном классе, а после занятий в цехе, у макательного аппарата. Пожалуй, самым главным праздником в тот год стал пуск линии для фронта. Когда в ночь на 16 декабря из-под прессов заводского цеха вышли первые башмаки и катки для танков, многие женщины, не стесняясь, плакали. Этот день стали считать днем рождения завода РТИ.
– А как же школа? – напомнила Ира.
Людмила Михайловна улыбнулась:
– В 1941 году я пошла в первый класс. Мама сшила мне форму на вырост, из своего старого шерстяного платья цвета вареной свеклы. В школу мы ходили пешком на Автовокзал. Помню, как ранним утром соберемся в кучу и идем через лес и речку Черемшанку. Уроки начинались в 7:30 у первой смены, а третья заканчивались в 23:00. За партой сидели по четверо. Тетрадей не было. Писали мы сажей, разведенной водой, на старых обоях или между газетных строчек. Учебников не хватало. У нас был один комплект на несколько бараков.
После уроков ухаживали за грядками. Тогда вся свободная городская земля была одним сплошным огородом. А еще соседка по бараку, Дора Константиновна, старая еврейская женщина, научила нас вязать из старых ниток. И все свободное время мы без устали вязали носки и варежки для бойцов Красной Армии. А те, кому не хватило спиц и ниток, носили воду и дрова для печек или присматривали за малышами.
Андрей Тарасов, главный хулиган нашего класса, внезапно прямо с места произнес:
– Моя бабушка рассказывала, что во время войны они с сестрой постоянно ходили голодные, плохо одевались и часто болели. И что за прогулки по улице после 10 часов вечера детей могли арестовать.
– Чувство голода не покидало меня в течение многих лет после окончания войны. До сих пор помню, как нас кормили супом из крапивы, одуванчиков или полыни. В лесу, там где сейчас стадион «Южный» и ДК РТИ, мы собирали сосновую и лиственничную хвою, которую потом заваривали вместо чая. Учительница сказала нам, что ней содержится много полезного витамина С.
В том же лесу собирали смолу для мазей, заживляющих раны, а по осени ягоды и грибы для сушки. С одеждой туго было, некоторые ребята даже научились плести лапти, чтобы босиком по осени не ходить. Иногда в семье были одни валенки на всех, и тогда их надевал тот, кто шел на работу, а потом уж все остальные носили. Помню, как-то Коля пришел из техникума и принес сладкие булочки. Им усиленный паек дали. Мы всей детворой по-честному разделили их на миллион кусочков и муслякали во рту как леденцы.
В классе становилось понемногу душно, и дежурные решили приоткрыть окна. Прохладная струя свежего ветра проникла внутрь кабинета, приободряя загрустивших ребят. Всем так о многом хотелось спросить у гостьи, но слова застревали комом в горле: слишком уж тяжелыми были ее воспоминания о военном детстве. Некоторое время мы просто молча сидели.
– Ну, чего носы повесили? – голос Людмилы Михайловны зазвучал с новой энергией. – Война кончилась. Правда, ее окончание не означало, что пришло время отдыхать. Нам повезло: отец вернулся с фронта живым, в начале 1946 года. Он, как и другие фронтовики, сразу же включился в процесс строительства новых заводских корпусов на Монтерской.
На стройке вместе с заводчанами работали пленные немцы, находившиеся в то время в Свердловске. Помню, однажды папа принес домой маленький зеленый стульчик, сделанный для меня в качестве подарка пленным немцем. Немец очень скучал по своей дочери, оставшейся в Дрездене. Думаю, что таким образом он хотел проявить свою нерастраченную отцовскую любовь. Долгие годы этот стульчик служил вначале мне, а потом и моим детям, сменив цвет со временем с зеленого на белый.