Красное наследие

© Элина Кинг, 2025

ISBN 978-5-0068-8573-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПЕРВЫЙ СЛЕД

Сто тридцать семь дней в стальной банке, зажатой между бескрайней чернотой и тусклой, но неумолимой точкой цели. Сто тридцать семь дней размеренного гула систем, запаха рециклированного воздуха, отливающего озоном, и вида на звезды, что не мерцали, а холодно и вечно светили в иллюминатор. И вот она – расплата за этот добровольный заточный восторг. Марс.

Не розоватая фантазия телескопов, не гладкая компьютерная модель. А реальность за триплексом главного иллюминатора спускаемого аппарата «Витязь». Реальность яростная, хаотичная и величественная. Пылевая буря, поднятая их приближением и сезонными ветрами равнины Утопия, бушевала вовсю. Она была не стеной, а океаном: багрово-коричневые волны песка и пыли, вздымаемые ударами невидимых таранов, катились по плато, сглаживая кратеры, погребая скалы. Вихри, похожие на гигантские торнадо из ржавой ваты, медленно и грозно шествовали у горизонта. Небо, от темно-лилового у зенита до грязно-оранжевого у самой поверхности, было живым, дышащим, враждебным.

– Последняя коррекция. Готовьтесь к касанию. Жестко, – голос Михаила Игнатьева, командира экспедиции «Арго-1», был низким, ровным, лишенным какой бы то ни было театральности. В нём слышалось лишь сосредоточенное усилие человека, который ведёт шеститонную капсулу, наполненную величайшими умами человечества и его собственными надеждами, сквозь адский суп чужой атмосферы.

Его руки в серых перчатках летного комбинезона лежали на дублирующих органах управления легко, почти небрежно, но каждый мускул под тканью был тугой струной. На экранах перед ним мелькали потоки данных: скорость, высота, угол, давление в посадочных опорах. Автопилот справлялся на отлично, но Игнатьев, полковник ВКС России с двадцатью годами за плечами на «Восточном» и в Звёздном городке, не доверял слепо машинам. Он доверял себе. И экипажу.

– «Заря», «Арго-1». Проходим последний рубеж. Видимость нулевая. Садимся по приборам, – отрапортовал он в микрофон, зная, что сигнал с задержкой в шесть минут дойдёт до ЦУПа в Королёве, где сейчас, наверное, царит гробовая, потная тишина.

В креслах-ложементах за его спиной, пристегнутые пятиточечными ремнями, замерли остальные четверо. Анна Соколова, геолог, сжимала в руке планшет, хотя смотреть на него уже не было смысла – все данные дублировались на её визоре шлема. Она не моргала, наблюдая, как внешние камеры, пробиваясь сквозь рыжую пелену, выхватывают мелькающие тени рельефа. «Так близко. После стольких лет моделей и проб грунта с беспилотников… так близко».

Рядом с ней Дмитрий Волков, инженер-робототехник, тихо насвистывал что-то бессмысленное, привычным жестом проверяя защёлки своего ремня. Его мир был миром механизмов, и сейчас он мысленно обнимал корпус «Витязя», убеждая каждый сварной шов, каждый процессор держаться. Ли Чен, биолог экспедиции, сидела с закрытыми глазами, её лицо было непроницаемо-спокойным, дыхание ровным. Она практиковала одну из техник медитации, отрешаясь от страха, концентрируясь на цели – на первой в истории пробе марсианской биоты, которую ей предстояло искать.

И Джек Торн, американский пилот и специалист по системам жизнеобеспечения. Он громко вздохнул в микрофон своего шлема: «Ну что ж, ребята, или слава, или… очень большой кратер, который назовут в нашу честь». Шутка прозвучала плоской, натянутой. Игнатьев не ответил. Сейчас была не до любезностей.

Удар. Не резкий, а глухой, утробный, будто гигантский кувалда ударила в лист титана. «Витязь» качнулся, завис на мгновение, и раздался скрежет сминаемых амортизационных сот. Второй удар – мягче. Третий – едва ощутимый толчок. Рев двигателей смолк, сменившись нарастающим свистом песка, бьющего в обшивку.

– Контакт с поверхностью. Горизонталь в норме. Системы – «зелёные», – отчеканил Игнатьев, пробегая глазами по приборам. В салоне раздался общий выдох, смешанный со смешком Волкова.

– Приехали. Добро пожаловать в отель «Утопия». Пять звёзд не светят, – прокомментировал он.

– «Заря», «Арго-1». Посадка штатная. Координаты подтверждаются. Ждём успокоения атмосферы, – передал Игнатьев и наконец откинулся на спинку кресла, чувствуя, как напряжение первых минут начинает медленно отступать, сменяясь оглушительной усталостью и… торжеством. Они были первыми. Первыми людьми здесь, на этой равнине.

Процедура послепосадочного контроля заняла два часа. Два часа перекрёстных проверок каждой системы, каждого датчика. Буря за окном начала стихать, как будто, попытавшись сбить пришельцев с неба и потерпев неудачу, планета решила перевести дух. Ржавый океан за иллюминатором постепенно редел, превращаясь в рябь, а затем и вовсе улёгся. Открылся пейзаж.

Он заставил замолчать даже говорливого Волкова.

Равнина Утопия простиралась до самого горизонта, плоская, как стол, местами слегка волнистая. Грунт был не однородно-рыжим, а поражал оттенками: от тёмно-шоколадного до светло-оранжевого, почти золотистого. Камни, разбросанные в видимой зоне, были обточены ветрами до причудливых, сглаженных форм, напоминая абстрактные скульптуры. На востоке, едва заметный в рассеивающейся дымке, высился край гигантского кратера, его вал был похож на застывшую каменную волну. Небо из густо-лилового стало бледно-розовым, и в нём, слабо светясь, висело крошечное, больше похожее на яркую звезду, Солнце. Оно не согревало, а лишь освещало этот безжизненный, но невероятно красивый мир.

– Похоже на Камчатку. После извержения, – тихо сказала Анна, прильнув к иллюминатору. – Тот же ощущение… свежести конца света.

– Мне больше на Аризону смахивает. Только без кактусов и туристов, – парировал Торн, уже копошась у панели шлюза.

Игнатьев молчал. Он смотрел не на пейзаж, а на показания дозиметра и датчика внешней радиации. Фон был высоким, но в пределах расчётного, щит «Витязя» и скафандры должны были спасти. Спасти для того, чтобы выйти туда.

Церемония первого выхода была прописана в протоколе до мелочей. Но никакой протокол не мог передать то, что чувствовал Игнатьев, когда внутренний шлюз «Витязя» закрылся за его спиной с тихим шипением, а в крошечной камере воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом насосов. Перед ним была лишь дверь во внешний мир. Чужой мир.

Он проверил показания на дисплее скафандра «Орлан-М»: давление, температура, запас кислорода, герметичность. Всё в норме. Сзади, в иллюминаторе внутренней двери, он видел лица товарищей. Анна улыбалась, Волков показывал большой палец вверх. Ли Чен смотрела с серьёзным, одобрительным вниманием. Торн что-то говорил, но микрофон в камере был выключен.

– Экипаж, я начинаю выход, – сказал Игнатьев в общий канал, и его голос прозвучал слишком громко в тишине шлема.

Механика сработала безупречно. Шипение стравливаемой атмосферы, лёгкий толчок, и дверь внешнего шлюза, повинуясь электромоторам, поползла в сторону. Навстречу хлынул свет. Не земной свет, а холодный, безжалостный, лишённый рассеивания влагой свет марсианского дня.

Игнатьев сделал шаг. Первый шаг.

Его сапог с широкой, плоской подошвой, разработанной для сыпучего грунта, мягко, почти бесшумно вмялся в песок. Не в зыбучий, как на дюнах, а в плотный, слежавшийся за миллионы лет. Он оставил чёткий, идеальный отпечаток. Знак. «Здесь был человек».

Он оторвался от порога и сделал ещё два шага, оглядываясь, чтобы не задеть шаткую лесенку. Потом остановился и выпрямился во весь свой немалый рост.

Тишина.

Она была абсолютной, физически давящей. Ни шелеста ветра – слабый ветерок, дующий сейчас, был не в силах пошевелить его скафандр и не производил ни звука в этой разреженной атмосфере. Ни жужжания насекомых, ни скрипа веток. Только собственное дыхание в шлеме, ритмичное, чуть учащённое, да ровный гул системы вентиляции. Это было молчание древнего, мёртвого собора планетарных масштабов.

– Земля встречает нас гамом, шумом, криком чаек, – тихо, почти для себя, проговорил Игнатьев, включив внешний микрофон. – А Марс… Марс встречает ветром тишины. И этим видом.

Он медленно повернулся на 360 градусов, и камеры на его шлеме передавали панораму на мониторы «Витязя» и, с задержкой, на Землю. За его спиной высилась блестящая, усеянная тепловыми радиаторами и антеннами громада их дома на ближайшие восемнадцать месяцев. Перед ним лежала равнина, уходящая в дымку горизонта. Миллионы, миллиарды лет никто не смотрел на неё вот так, с высоты человеческого роста.

– Ощущения, командир? – спросил в наушниках голос Анны.

– Тяжесть. Лёгкая, непривычная. Как после долгой болезни вышел на улицу. А в остальном… пусто. И не по себе от этой пустоты. Как будто входишь в чужой дом, а хозяева давно умерли, но следы их повсюду.

Он наклонился и, действуя как по нотам, но с внутренней торжественностью, извлёк из крепления на поясе складной шест с полотнищем. Небольшой, но яркий триколор, укреплённый на лёгком карбоновом древке, развернулся под его пальцами. Флаг России. Не для присвоения территории – по международным договорам это было невозможно. А как символ. Символ того, что люди его страны первыми принесли сюда человеческое присутствие.

Он воткнул шест в грунт, прижал подставку ногой, убедился, что держится прочно. Яркие белая, синяя и красная полосы резко контрастировали с монохромностью пейзажа, словно капля жизни, брошенная в океан безвременья.

– Вот и метка поставлена, – сказал он, отступая на шаг и отдавая честь флагу. В этот момент он думал не о политике, а о Гагарине, о Королёве, о тысячах инженеров, рабочих, солдат, чей труд, ум и воля протянули эту невероятную нить от лесов Подмосковья до ржавых песков Утопии.

Остальные члены экипажа выходили по одному, соблюдая процедуру безопасности. Первой была Анна. Она, выйдя, не стала смотреть по сторонам, а сразу опустилась на колено, не обращая внимания на возможную пыль на скафандре, и взяла в рукавицу щепотку марсианского грунта. Рассматривала его ск через защитное стекло шлема, как алмаз.

– Пыль… базальтовая, скорее всего. Окислы железа придают цвет. На ощупь… как очень мелкий, влажный песок, но он сухой. Совершенно сухой.

Затем Волков, который сразу принялся обходить «Витязь», постукивая по опорам, проверяя камеры и датчики. «Всё в порядке, крепёж не ослаб, трещин нет. Красавец». Ли Чен вышла с набором стерильных пробников и, выбрав место в стороне от выхлопов посадочных двигателей, аккуратно взяла первые образцы для своего биологического «сейфа». Торн вышел последним, с камерой на штанге, и начал снимать панорамное видео для земных СМИ, его комментарии были бодрыми и деловитыми.

Игнатьев наблюдал за ними, стоя на страже у флага. Он видел не просто учёных за работой. Он видел единый, отлаженный организм, каждую клетку которого он знал досконально. Знать – было его обязанностью. Он отвечал за них. За их жизни здесь, в этом безжалостно красивом мире, где одна ошибка, одна микротрещина в скафандре могла означать мучительный конец.

Первая «прогулка» длилась всего сорок минут. Вернувшись в шлюз, пройдя через дезинфекцию ультрафиолетом и обдув сжатым воздухом, они сняли скафандры в специальном отсеке. И только потом, уже в общем модуле, где пахло кофе из регенератора и пластиком, они позволили себе расслабиться.

– Итак, – сказал Игнатьев, поднимая пластиковый стакан с тёплым, не очень вкусным, но бесконечно желанным напитком. – Мы здесь. Первый этап выполнен. Вы все – молодцы. Работали чётко. Так держать.

Они чокнулись стаканами. Даже Торн, обычно ироничный, улыбался искренне. Было чувство головокружительной победы.

– Задание на следующие сорок восемь часов – развёртывание базового лагеря, – продолжал Игнатьев, переходя к делу. – Дима, запускай «Кузнечика» и «Следопыта». Анна, готовь первичный анализ грунта из безопасной зоны. Ли, начинай предварительные биологические тесты, но помни – все образцы в карантине до полной проверки. Джек, со мной – полная диагностика систем «Витязя» и жилого модуля. Выходы – только парами, по графику. Любое недомогание, любой странный звук или показание прибора – немедленно доклад. Здесь мелочей не бывает.

Они закивали. Протокол был вызубрен наизусть.

Вечером, по земному времени, Игнатьев остался один на командирском мостике – небольшом отсеке с основными терминалами управления. За окном уже сгущались сумерки. Марсианский закат был быстрым и мрачным: небо из розового становилось индиго, а затем фиолетово-чёрным. На нём, ярче, чем с Земли, загорались звёзды. И среди них – крошечная голубая точка. Дом.

Он смотрел на эту точку, чувствуя комок в горле. Там, за десятки миллионов километров, была его страна. Его Россия. С её бескрайними лесами, полноводными реками, шумными городами и тихими деревнями. С её историей, полной и великих побед, и горьких потерь. Он был её сыном. И сейчас он был её послом в этом мёртвом, холодном мире. Не было более острого и более почётного чувства ответственности.

Он взял с полки потрёпанный блокнот в кожаном переплёте – старую, добрую бумагу, не доверяя полностью электронике. Открыл первую страницу, где уже были записи: расчёты, замечания по тренировкам.

Вывел дату по земному и марсианскому календарю. И написал крупным, чётким почерком:

«День 1 на Марсе. Посадка в районе равнины Утопия прошла штатно. Экипаж в порядке. Развёртываем лагерь. Планета встречает пустотой и тишиной. Но это только начало. Мы пришли не как гости. Мы пришли, чтобы понять. И если повезёт – найти. Михаил Игнатьев».

Он закрыл блокнот, посмотрел ещё раз на голубую точку в чёрном небе.

– Держись, Земля, – прошептал он. – Мы тут кое-что выясним.

За окном марсианской ночью поднялся ветер, завывая неслышно в вакууме, но гоняя по равнине струйки песка. Песок этот, миллиметр за миллиметром, век за веком, скрывал тайны. Тайны, которые очень скоро перестанут быть терпеливыми.

Первые следы уже были оставлены. И совсем скоро этим следам предстояло встретиться с другими. Гораздо более древними.

АНОМАЛИЯ «ФОБОС»

Следующие две недели на базе «Утопия» прошли в размеренном, почти ритуальном ритме первоначального обустройства. «Витязь», выполнив свою роль транспортного средства, стал неприкосновенным запасом и резервным укрытием. В сотне метров от него, на специально выровненной платформе, вырос жилой и научный модуль «Байкал» – автономное сооружение из надувных секций, усиленных карбоновыми панелями. Его белый купол, увенчанный антеннами, стал новым символом человеческого присутствия на ржавой равнине.

Работа спорилась. Дмитрий Волков, как рыбак воды, находился в своей стихии, управляя дистанционно двумя роботизированными платформами: «Кузнечиком», юрким шестиногим разведчиком, и «Следопытом», более тяжёлым аппаратом на гусеницах для перевозки грузов и бурения. Они прокладывали кабели, устанавливали солнечные панели, разворачивали сейсмографы и метеостанции. Воздух внутри «Байкала», хотя и пахнувший пластиком и озоном, был насыщен деловитым спокойствием и чувством обживания.

Анна Соколова погрузилась в мир камня и пыли. Её лабораторный уголок быстро заполнился образцами: базальтовые породы, кристаллы гипса, образцы реголита с разных глубин. Она скрупулёзно описывала, сканировала, проводила спектральный анализ. Марс под её микроскопом оказывался сложным и разнообразным – никакой скучной однородности, а история вулканизма, ветровой эрозии, возможно, даже древних гидротермальных процессов. Но всё это была геология. Каменная летопись безмолвной планеты.

Ли Чен работала в своём герметичном боксе-лаборатории с образцами, взятыми вдали от места посадки. Её методы были тоньше, а ожидание – напряжённее. Пока – тишина. Ни намёка на органические молекулы, не говоря уже о микробах. Марс упорно хранил свою биологическую тайну, если она у него вообще была. Её лицо оставалось невозмутимым, но в уголках глаз затаилась тень профессионального разочарования.

Джек Торн, отвечая за системы жизнеобеспечения, превратил «Байкал» в образец эффективности. Воздух регенерировался безупречно, вода из запасов и рекуперации была чистой, температурный режим – стабильным. В свободное время он монтировал видеоролики для Земли, его голос за кадром звучал бодро и увлекательно, рассказывая о «буднях первых марсиан». Но Игнатьев, обладавший звериным чутьём на людей, замечал в нём лёгкую нервозность, нетерпение. Торну не хватало громких открытий, он жаждал «сенсации для пресс-релиза».

Михаил Игнатьев был стержнем, вокруг которого вращалась эта маленькая вселенная. Его день начинался с обхода систем и совещания с Землёй (с учётом двадцатиминутной задержки связи), а заканчивался личным дневником и долгим взглядом на звёзды. Он поддерживал дисциплину, но без муштры. Требовал строгого соблюдения протоколов, но ценил инициативу. Он был не просто командиром; он был хозяином этого хрупкого островка жизни, чувствуя груз ответственности каждую секунду. Патриотизм для него был не громкими словами, а этой самой ответственностью – перед страной, доверившей ему флаг, перед экипажем и перед памятью всех, кто проложил этот путь.

Именно Игнатьев утвердил программу дальнейшего исследования. Помимо близлежащих точек, намеченных ещё с Земли, была зона в тридцати километрах к северо-востоку – район, где орбитальные зонды показывали аномалии в рельефе и составе грунта. Туда и решено было отправить «Следопыт» с георадаром.

Задание поручили Анне и Волкову. Торн, что было заметно, слегка надулся – ему тоже хотелось в «поле», пусть и виртуально. Но приказы не обсуждались.

– Дима, веди его осторожно, – сказала Анна, наблюдая на мониторе за тем, как «Следопыт» с прицепленным георадарным модулем медленно выползает за периметр базы. – По этим снимкам там могут быть осыпавшиеся лавовые трубки. Не нужно нам проваливаться.

– Не волнуйся, Аннушка, я его как перчатку чувствую, – отозвался Волков, устроившись в кресле пилота с джойстиками и очками виртуальной реальности. На экране перед ним открывался вид с камер «Следопыта»: бескрайняя равнина под блёклым небом.

Путешествие заняло шесть часов. Аппарат двигался медленно, объезжая крупные камни, осторожно преодолевая склоны невысоких дюн. Анна следила за первичными данными телеметрии и панорамными снимками. Всё было обыденно, почти скучно. Таким же, как и вокруг базы.

«Следопыт» достиг координат и начал запрограммированный патруль, двигаясь по расчерченному квадрату. Георадар, похожий на плоскую антенну, скользил в сантиметрах от грунта, посылая вглубь электромагнитные импульсы и улавливая отражённый сигнал.

Первые полчаса на экране монитора Анны появлялись лишь слоистые структуры типичного марсианского грунта: реголит, слой более плотных пород, возможные включения водяного льда на глубине около пятидесяти метров. Она делала пометки в электронном журнале, уже мысленно готовя сухой отчёт.

– Ничего интересного. Сплошная стандартная подушка, – констатировал Волков, слегка разочарованно.

– Подожди, квадрат ещё не пройден, – спокойно ответила Анна.

Именно тогда, когда «Следопыт» совершал разворот у восточной границы зоны, картинка на экране изменилась. Под привычными слоями, на глубине, которую прибор обозначил как 38.7 метра, появилась… пустота. Не естественная полость вроде пещеры с неровными краями, а чёткая, геометрически правильная аномалия. Длинная, прямая линия. Затем под углом к ней – ещё одна. И ещё.

Анна замерла, прищурившись.

– Стоп, Дима. Дай обратный ход. На пять метров. И пройди ещё раз, очень медленно, этот участок.

Волков, уловив тон в её голосе, молча выполнил. Антина увеличила масштаб изображения георадарного профиля. Её сердце, привыкшее к ровному, научному ритму, вдруг застучало громко и неровно. Под песком и скальным основанием проступала структура. Не просто линии. Улицы. Пересекающиеся под прямыми углами. И по их сторонам – прямоугольные и квадратные уплотнения. Фундаменты. Стены.

– Что это? – тихо спросил Волков, сняв очки и уставившись на её монитор.

– Я… не знаю, – честно ответила Анна. Её мозг, отточенный годами изучения естественных процессов, отчаянно пытался найти природное объяснение. Сеть лавовых трубок? Нет, слишком правильные углы. Системы разломов? Не похоже. Это была упорядоченность. Архитектура.

– Михаил Сергеевич, – Анна нажала кнопку общего канала, и её голос прозвучал в модуле, где Игнатьев проверял запасы, и в лаборатории Ли Чен. – Вам нужно это увидеть. Участок «Фобос». Георадар. Глубина сорок метров.

Через минуту Игнатьев стоял за её спиной, положив руку на спинку кресла. Его присутствие ощущалось физически, как тихий, сконцентрированный разряд. Он молча смотрел на экран, на эти невероятные, чёткие тени в недрах.

– Помехи? Сбой прибора? – спросил он, первым делом ища логичное, приземлённое объяснение.

– Проверила трижды. На соседних участках – типичная картина. Аномалия локализована и… структурирована, – ответила Анна, её пальцы быстро бегали по клавиатуре, выводя трёхмерную реконструкцию. На мониторе возникла примитивная, но однозначная модель: сетка «улиц» и «кварталов» под толщей породы.

В модуле воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом оборудования. Подошла Ли Чен, внимательно изучая данные. Подошёл и Торн, его глаза расширились.

– Чёрт возьми… Это же город, – выдохнул он первым, нарушая молчание.

– Не называйте тем, чего не можете доказать, – строго сказал Игнатьев, но сам не отрывал взгляда от модели. В его голове молниеносно пронеслось тысяча вариантов, от фантастических до катастрофических. – Это аномалия. Пока что – просто аномалия. Анна, насколько уверены данные?

– На девяносто пять процентов. Нужно бурить.

– Бурить? – переспросил Торн. – На глубину сорок метров? Это же…

– Это именно то, что мы здесь делаем, – оборвал его Игнатьев. Его взгляд стал твёрдым, решительным. Чувство осторожности боролось в нём с азартом первооткрывателя и, что важнее, с долгом. Если это действительно… то скрывать или медлить было бы преступлением перед человечеством и перед наукой. Но и лезть напролом – смертельно опасно.

– Ли, – обратился он к биологу. – Ваша оценка рисков. Подземная полость, возможная органика, неизвестные патогены.

Ли Чен, всегда сдержанная, слегка нахмурилась.

– Риски зашкаливают. Любая изолированная биосфера, если она есть, может содержать что угодно. Наши системы карантина рассчитаны на микроорганизмы, но не на… неизвестное. Нужен дистанционный забор проб. Полная герметизация. И готовность к немедленной изоляции всего, что поднимем.

Игнатьев кивнул. Его ум уже работал, составляя план.

– Хорошо. Вот что делаем. Дима, веди «Следопыта» обратно. Анна, готовь подробный отчёт для ЦУПа. Максимально сухо, по делу, без спекуляций. Джек, проверь и подготовь систему аварийного карантина в шлюзовом отсеке «Байкала». Ли, разработайте протокол дистанционного бурения и забора керна. Я свяжусь с Землёй. Доклад пойдёт по шифрованному каналу.

Он посмотрел на их лица – на возбуждённые глаза Анны, на сосредоточенное лицо Волкова, на профессиональную отрешённость Ли и на плохо скрываемый восторг Торна.

– Запомните, – сказал Игнатьев, и в его голосе зазвучали стальные нотки командира, ведущего людей в разведку боем. – То, что мы нашли… это может быть величайшим открытием в истории. А может быть – ловушкой. Мы не имеем права на ошибку. Ни на техническую, ни на этическую. Работаем чётко, хладнокровно, по инструкции. И без какой бы то ни было поспешности. Вопросы?

Вопросов не было. Было лишь натянутое, густое молчание, наполненное осознанием того, что их миссия, их жизнь, только что разделилась на «до» и «после». Равнина Утопия, эта бескрайняя, безжизненная пустошь, внезапно обрела глубину. Не только геологическую. Историческую. И, возможно, совсем иную.

Пока «Следопыт» с неспешным достоинством возвращался к базе, Игнатьев ушёл в свой крошечный кабинет для сеанса связи. Готовя шифрованное сообщение, он снова взглянул в иллюминатор. На флаг, упрямо трепетавший в слабом ветру. На багровую равнину, хранившую под своей неприметной поверхностью непостижимую тайну.

«Город под песком, – думал он, и мысль эта казалась бредовой. – Кто вы были? Что с вами случилось? И почему… почему мы чувствуем этот холодок по спине не только от страха, но и от чего-то иного?»

Он отправил сообщение, зная, что ответ, даже срочный, придёт лишь через сорок минут. И впервые за всю миссию почувствовал не просто ответственность. Он почувствовал груз истории, всей истории, которая могла оказаться совсем не той, какой её знали на Земле. Они пришли исследовать Марс. Но теперь возникла жуткая догадка: а не исследует ли Марс теперь их?

ШАХТА «ПАМЯТЬ»

Решение из ЦУПа пришло с задержкой, но было однозначным: «Продолжить исследование аномалии „Фобос“ с максимальным уровнем предосторожности. Приоритет – безопасность экипажа и биологическая защита Земли. Разрешаем дистанционное бурение и забор образцов. Полный карантин всего извлечённого материала. Ждём ваших предложений по протоколу».