Следующие семьдесят два часа на базе «Утопия» напоминали подготовку к сложнейшей хирургической операции, где пациентом была сама планета, а скальпелем – буровая установка «Следопыта». Разработанный Ли Чен и доработанный Волковым протокол был многослойным, как матрёшка. Каждый этап предполагал двойные, а то и тройные проверки.
Бурение было решено вести не прямо над центром аномалии, а с краю, рядом с одним из чётких прямоугольных «зданий». Цель – минимизировать риск обрушения и получить образец не пустоты, а материала конструкции.
– Представь, что мы оперируем спящего дракона, – сказал Волков, монтируя на «Следопыт» специальную буровую коронку с алмазным напылением и герметичным керноприёмником. – Одно неверное движение – и либо мы что-то сломаем, либо он проснётся и спалит нам бороду.
– Утешительное сравнение, – сухо ответила Анна, проверяя датчики давления и вибрации. Её мысли были заняты другим: что за породу предстоит бурить? Базальт? Или что-то иное?
Игнатьев утвердил график работы. Бурение – только в светлое время суток, при полной готовности всех систем. У пультов дежурили посменно: Волков управлял «Следопытом», Анна и Ли Чен следили за геологическими и биологическими показателями в реальном времени. Торн и Игнатьев страховали их, контролируя общее состояние базы и готовность аварийного протокола.
В день «Х» атмосфера в «Байкале» была стерильной и напряжённой, как в операционной. На основном экране в центре модуля в режиме разделения показывались: вид с камер «Следопыта» на место бурения – ничем не примечательный участок равнины; схема георадара с мигающей точкой цели; и телеметрия бура.
– Начинаю, – доложил Волков, и его голос, обычно с хрипотцой, звучал подчёркнуто официально.
Глухой гул двигателей «Следопыта» донёсся до них лишь как слабая вибрация в данных. На экране буровая штанга начала вращение и под давлением гидравлики ушла в грунт. Показатели пошли: 1 метр, 5, 10. Всё шло как по учебнику – рыхлый реголит, затем более плотные слои.
– Перехожу на алмазное бурение. Идёт базальт, – комментировал Волков. – Вибрация в норме.
На отметке 28 метров случилась первая неожиданность. Бур резко, на несколько секунд, замедлил ход, а датчики зафиксировали скачок сопротивления.
– Что там? – спросил Игнатьев, подходя ближе.
– Очень твёрдый слой. Не базальт. По спектральному анализу… что-то вроде керамики или спечённого материала, – отозвалась Анна, её глаза бегали по данным. – Пробивает. Идёт дальше.
Это был первый барьер. Искусственный? Природная прослойка? Вопрос повис в воздухе.
Бурение продолжалось ещё десять часов. На отметке 37,5 метров по георадару стало ясно – бур находится буквально в сантиметрах от «крыши» аномалии. Волков остановил подачу.
– Глубина 37,8. До цели сантиметры. Перехожу на ручное управление, минимальная подача.
Все затаили дыхание. Даже Торн, обычно невозмутимый, стоял, скрестив руки, и не отрывал взгляда от экрана.
Буровая головка, под дистанционным щупальцем Волкова, сделала последний, ювелирный оборот. И вдруг сопротивление vanished, пропало. Штанга провалилась на пять сантиметров. Раздался тихий, но чёткий звук через микрофон «Следопыта» – не скрежет, а скорее глухой удар, будто ударили по пустому керамическому сосуду.
– Контакт! – выдохнул Волков. – Прошёл препятствие. Полость.
На телеметрии давление в керноприёмнике скакнуло, а затем стабилизировалось – система отработала, герметично закрыв цилиндр с образцом в момент прохода. Теперь предстояло самое сложное: извлечь бур, не растеряв и не загрязнив содержимое.
Обратный путь штанги занял ещё час. Когда, наконец, бур показался из скважины, а «Следопыт» аккуратно, как драгоценность, поместил длинный цилиндр керноприёмника в специальный стальной контейнер-«гроб» для транспортировки, все невольно выдохнули.
Но работа только начиналась. «Следопыт» вернулся на базу, где его встретил Игнатьев в полном скафандре, но с дополнительным слоем герметичной защитной накидки. Контейнер был перегружен в дистанционно управляемый шлюз-дезактиватор, присоединённый к «Байкалу». Там его обработали ультрафиолетом, потоками ионизированного газа и лишь затем впустили во внутреннюю карантинную лабораторию Ли Чен – комнатушку с двойными стеклянными стенами, манипуляторами и своим отдельным системой вентиляции с HEPA-фильтрами.
Весь экипаж, кроме Ли, собрался у смотрового окна. Ли Чен внутри, в лёгком защитном костюме (но не в полном скафандре – это было бы неудобно), приступила к вскрытию. Её движения через манипуляторы были плавными и точными.
Она отсоединила керноприёмник от транспортировочного контейнера и поместила его в сканирующую камеру. Первые рентгеновские снимки показали слоистую структуру: сверху – марсианский грунт, затем тот самый твёрдый слой (он выглядел на снимке однородным и плотным), а дальше… что-то, что не было ни грунтом, ни однородным материалом. Фрагментированное, сложное.
– Вскрываю, – сообщила Ли.
Осторожно, словно разминируя бомбу, она сняла крышку керноприёмника. С помощью пневмозахвата извлекла столбик керна и поместила его на стерильный поддон под мощные камеры. На внешнем мониторе возникло увеличенное изображение.
Верхние сантиметры были знакомы – красно-коричневая марсианская пыль, спекшаяся в плотную массу. Затем шёл слой в палец толщиной – он был серым, гладким, с раковистым изломом. Похож на фарфор или очень плотную керамику.
– Защитное покрытие, облицовка, – пробормотала Анна. – Искусственное на сто процентов.
А под ним… Все, включая хладнокровную Ли Чен, замерли.
Лежал не грунт. Даже не обломок стены или кусок металла. На поддоне, чётко выделяясь на фоне серой керамики и рыжего реголита, лежал фрагмент камня размером с ладонь. Но это был обработанный камень. Тщательно отполированная, тёмная, почти чёрная поверхность была покрыта резьбой. Эрозия и время немного сгладили края, но узор читался отчётливо.
В центре – глубокая, искусно выполненная спираль. Она раскручивалась из точки, делала три витка, а затем… расходилась на две независимые, параллельные спирали, закрученные в противоположные стороны. Эти двойные спирали были перечёркнуты серией коротких, точных насечек, соединяющих их, как перекладины лестницы.
В модуле «Байкал» наступила абсолютная тишина. Было слышно лишь гул вентиляции и прерывистое дыхание кого-то из них.
– Двойная спираль, – первым нарушил молчание Волков, и его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. – Поперечные связи… Это же… Это мать его чистая…
– Модель молекулы ДНК, – закончила за него Анна. Её собственный голос показался ей чужим. – Точная, стилизованная, но узнаваемая. Они… они знали.
Ли Чен, не отрываясь от монитора, осторожно развернула фрагмент манипуляторами. На обратной стороне были вырезаны другие символы: круги, соединённые линиями, что-то похожее на схематичное изображение звёздной системы. И ряды мелких, треугольных насечек – возможно, письменность.
Игнатьев стоял, будто вкопанный. В его голове, обычно чёткой и стратегической, бушевал шквал. Все теории, все предположения – они оказались смехотворно робкими. Это был не город в человеческом понимании. Это было послание. Послание, зашифрованное в камне и зарытое на глубине сорока метров. Послание от тех, кто знал природу жизни на уровне её фундаментального кода.
– Ли, – наконец заговорил он, и звук заставил всех вздрогнуть. – Биологический анализ поверхности образца. Срочно. Ищете любые органические следы, любые аминокислоты, нуклеотиды… что угодно.
– Уже делаю, – откликнулась Ли. Её руки замерли над панелью управления хроматографом и масс-спектрометром. – Но, Михаил Сергеевич… Этот символ. Он не просто так. Они хотели, чтобы это поняли. Чтобы поняли те, кто знает, как устроена жизнь.
– Или те, кто устроен так же, – мрачно добавил Торн. Его первоначальный восторг сменился глубокой, леденящей озадаченностью.
Пока Ли проводила анализы, Анна и Волков, отойдя от окна, начали строить первые гипотезы. Керамический слой – это могла быть защита от радиации, или герметизация, или и то, и другое. Камень с резьбой – не строительный материал. Слишком тонкая работа. Скорее, деталь интерьера, плита, мемориальная доска… или учебное пособие.
– Они учили своих детей основам генетики? – размышляла вслух Анна. – Или это была… эмблема их цивилизации? Знак их сущности?
– А может, предупреждение, – сказал Игнатьев. Все обернулись к нему. – Мы нашли его на границе. На «крыше». Как табличку: «Осторожно, жизнь внутри».
Результаты первоначального биологического сканирования пришли через час. Ли Чен вышла из карантинной лаборатории в основную зону, её лицо было бледным от концентрации.
– Органических молекул в доступных для моего оборудования пределах – нет. Камень чист. Но есть другая аномалия.
– Какая? – спросил Игнатьев.
– В микротрещинах керамического слоя, в месте контакта с камнем… есть следы аберрантного минерального образования. Очень сложная кристаллическая структура. Почти как… квантовый процессор, но из природных материалов. Я такого не видела. И… – она сделала паузу, – в этих структурах зафиксирован остаточный слабый электромагнитный фон. Не естественного происхождения. Он… ритмичный.
– Как сердцебиение? – не удержался Волков.
– Как тиканье часов, которые остановили миллионы лет назад, но пружина до сих пор чуть напряжена, – уточнила Ли.
Игнатьев закрыл глаза на секунду. Головоломка обрастала новыми, невероятными деталями. Они нашли не просто артефакт. Они нашли механизм. Спящий, но не мёртвый.
– Всё, – сказал он твёрдо, открывая глаза. – Все работы с образцом приостановить. Ли, полностью изолируйте лабораторию. Анна, Дима – готовьте детальный отчёт со всеми данными, включая спектры этого «фона». Джек, усильте мониторинг внешней среды вокруг скважины. Я выхожу на связь с Землёй. Мы докладываем всё. Всё как есть.
– А что насчёт продолжения бурения? – спросил Торн. – Мы же только прикоснулись!
– Прикоснулись к тому, что может изменить всё, – взглянул на него Игнатьев. – Теперь мы действуем не только по своему разумению. Мы нашли улику в деле об origins всего человечества. Следующее движение – за Землёй. И за теми, – он кивнул в сторону тёмного камня за стеклом, – кто оставил эту записку.
Ночью, отправив исчерпывающий (и ошеломляющий) отчёт, Игнатьев снова стоял у иллюминатора. Флаг едва колыхался. Скважина в тридцати километрах отсюда была теперь точкой притяжения всех его мыслей. Они назвали её «Шахта Память». Память о том, кто они есть на самом деле.
Он смотрел на холодные звёзды и на тусклую голубую точку Земли. Откуда-то из глубин души поднималось незнакомое, огромное чувство. Не страха. Даже не гордости. А странной, щемящей тоски по дому, которого он никогда не знал. По красным пескам, по городам под куполами, по тем, кто смотрел на те же звёзды, но видел в них не цель, а последний шанс на спасение.
«Вы ушли, – думал он, обращаясь к безмолвным теням прошлого. – Но вы оставили адрес. Мы его получили. Что же нам делать с этим письмом?»
А в карантинной лаборатории, под стеклом, в полной тишине, слабый, остаточный электромагнитный импульс в кристаллической решётке керамики выдал ещё один, едва уловимый «тик». Как будто спящий страж, потревоженный лучом света, на мгновение напрягся во тьме, проверяя системы. Ожидая.
КРИСТАЛЛ ПАМЯТИ
Ответ Земли был подобен разорвавшейся информационной бомбе замедленного действия. Сначала – двенадцать часов гробового молчания по защищенному каналу. Потом пришёл короткий, сухой запрос: «Подтвердите данные. Повторите все спектрограммы и томограммы образца. Ждите дальнейших инструкций». Чувствовалось, что по ту сторону линзы, в ЦУПе и в куда более высоких кабинетах, идёт тихая, но яростная буря. Историческое открытие такого масштаба ломало все протоколы, все планы, все политические расклады.
На базе «Утопия» царило напряжённое затишье. Работы на поверхности были сведены к минимуму, лишь необходимый мониторинг. Все силы были брошены на изучение артефакта, который теперь официально именовался «Объект Память-1». Карантинная лаборатория Ли Чен превратилась в святая святых. К образцу подключили все возможные неинвазивные сканеры: нейтронные, мюонные, квантовые магнитометры. Данные текли рекой, рождая больше вопросов, чем ответов.
Кристаллические включения в керамике, как выяснилось, были частью сложнейшей матрицы. Это не был компьютер в человеческом понимании. Это была скорее… нейросеть, записанная на атомном уровне в кристаллической решётке. Ли Чен, бледная от бессонницы, но движимая научной одержимостью, выдвинула гипотезу: «Это не устройство для вычислений. Это устройство для хранения. Консервации информации. Биологическая память, перенесённая в неорганический носитель. Как ДНК, но из камня и света».
Анна Соколова сосредоточилась на символике. Она сравнивала узоры с артефакта с базальтовыми плитами, найденными ранее в других регионах Марса орбитальными аппаратами. Её поразила одна деталь: схематичное изображение звёзд на обороте камня. Три планеты вокруг звезды. Третья от солнца была помечена не точкой, а тем же символом двойной спирали. И от неё шла пунктирная линия к четвёртой планете, более крупной, с одним спутником.
– Смотрите, – её голос дрожал от волнения, когда она вывела схему на общий экран. – Они не просто знали о ДНК. Они знали свою звёздную систему. И они… маркировали свою планету этим биологическим символом. А потом отправились с третьей планеты на четвёртую. С Марса на Землю.
– Легенда об атлантах, только наоборот, – хрипло пробормотал Волков. – Не Земля ушла под воду, а Марс ушёл в песок. И отправил своих детей к нам.
Игнатьев слушал, сидя в своем кресле, с сомкнутыми пальцами. Эта гипотеза казалась безумной. И оттого – неопровержимой. Она сводила воедино разрозненные факты: и странные генетические «мусорные» последовательности в ДНК всех земных существ, и мифы о богах, пришедших с небес, и даже эту щемящую тоску по красной планете, которую он сам ощущал. Но командиру нужны были не гипотезы, а факты. И план действий.
Через сутки пришёл долгожданный пакет инструкций с Земли. Его подписали совместно главы космических агентств и Совбез ООН. Суть была такова:
1. Признать открытие артефакта величайшим событием в истории науки.
2. Продолжить изучение «Память-1» на месте, НЕ ДОПУСКАЯ его транспортировки на Землю до выяснения всех рисков.
3. Подготовить площадку для расширенной миссии «Арго-2», которая должна стартовать в следующее пусковое окно (через 18 месяцев).
4. Разрешить осторожные попытки активации или считывания информации с кристаллической матрицы, если это возможно без разрушения образца.
5. Ключевой пункт, который Игнатьев перечитал трижды: «Приоритетом является обеспечение безопасности человечества. Любые признаки биологической активности, любые непонятные излучения – основание для немедленного прекращения работ и консервации объекта».
– Они боятся, – констатировал Торн, когда Игнатьев зачитал основные тезисы экипажу. – Боятся, что мы выпустим джинна из бутылки.
– Они не дураки, – парировал Игнатьев. – И мы тоже. Ли, какие варианты «осторожной активации»?
Ли Чен уже думала об этом.
– Электромагнитный фон имеет ритмичную природу. Это ключ. Он похож на… спящий импульс. Сердцебиение в замедленной съёмке. Я предлагаю попробовать подать на кристаллическую матрицу внешний импульс, синхронизированный с её собственным ритмом. Очень слабый. По принципу резонанса. Если это действительно система хранения, резонанс может «раскачать» её, вызвать ответное свечение или… проецирование данных.
Это было рискованно. Но иного пути не было.
Подготовка заняла два дня. Из электроники «Следопыта» и запасных частей Волков собрал импульсный генератор с тончайшей настройкой частоты. Его подключили к карантинной лаборатории дистанционно. Сам артефакт поместили в центре чистой камеры, окружив его спектрометрами и высокоскоростными камерами.
Момент истины настал на восемнадцатые сутки после обнаружения «Память-1». Весь экипаж, кроме Ли, которая находилась у главного пульта в основной зоне, собрался у смотрового окна. Игнатьев стоял как каменный, его взгляд был прикован к тёмному камню под стеклом.
– Начинаем, – тихо сказала Ли. – Подаю пробный импульс на частоте 0.001 от зафиксированного фона.
Ничего.
– Увеличиваю до 0.01.
Камень лежал безмолвно.
– 0.1… 0.5… 0.9…
Напряжение достигло предела. Казалось, идея провалилась.
– Подаю на резонансной частоте. Точная копия их импульса, – голос Ли дрогнул.
Она нажала клавишу.
Сначала показалось, что это игра света. Но нет. Внутри тёмного камня, в его самой глубине, слабо-слабо вспыхнула точка. Не голубая, не зелёная. Тёплого, медово-золотистого цвета. Она пульсировала ровно в такт подаваемым импульсам. И затем… камень начал светиться изнутри. Свет нарастал, заполняя трещины, прожилки, кристаллическую решётку керамики. Он не слепил, а был мягким, рассеянным.
– Регистрирую скачок энерговыделения! – выкрикнула Анна, глядя на датчики. – Но в безопасных пределах! Температура не растёт!
И тогда из самого сердца светящегося артефакта вырвался луч. Не луч в привычном смысле, а скорее поток сгустившегося света. Он достиг белой стены карантинной камеры и… остановился, повиснув в воздухе. Частицы пыли в луче заискрились, выстроились в странные узоры. А затем свет стабилизировался, сформировав трёхмерное изображение. Голограмму.
Она была поразительно чёткой. И абсолютно, душераздирающе чуждой.
На них смотрел город. Но не земной и не марсианский в их понимании. Элегантные, стреловидные башни из материала, похожего на перламутр или белый карбид кремния, отражали свет двух лун. Одна луна была знакомой, кратерированной Фобос. Другая – Деймос, но выглядел он иначе: слишком правильный, слишком гладкий, испещрённый геометрическими узорами. Искусственный спутник. Город раскинулся по берегам широкого канала, в котором текла не вода синего цвета, а жидкость с золотистым отливом. По небу, окрашенному в мягкие тона заката (атмосфера была явно плотнее), скользили бесшумные сигарообразные аппараты. А вокруг – жизнь. Фигуры. Высокие, стройные, с удлинёнными пропорциями. Их лица были нечёткими, словно размытыми временем, но в осанке, в плавности движений читались разум и grace.
– Боги… – прошептал кто-то. Возможно, Торн.
Голограмма жила. Она показывала сцену из повседневной жизни: фигуры общались жестами и вспышками света на лбах, дети (или существа поменьше) играли у канала, из которого тянулись к свету странные растения с фиолетовой листвой. Это была идиллия. Цивилизация в зените.
Картинка дрогнула и сменилась. Теперь вид был с орбиты. Марс – не ржавый, а голубой и белый, с пятнами зелёных массивов и серебристой сетью каналов. И на его фоне – те самые сигарообразные корабли, только гигантские, как планетоиды. Они собирались у «Деймоса», который теперь выглядел как огромная космическая верфь, испускающая снопы энергии.
Третья сцена. Резкая, тревожная. Трещины на поверхности планеты. Величественные купола городов покрывались паутиной разломов. Атмосфера истончалась, улетучивалась в космос, что было видно по стремительному изменению цвета неба с голубого на лиловый, а затем и в багровые тона пустыни. «Деймос» светился аварийным красным светом. К гигантским кораблям, похожим на семена гигантских подсолнухов, тянулись бесчисленные потоки меньших судов. Это был исход. Отчаянный, массовый, хорошо организованный исход.
Последний образ был статичным. Карта. Схема Солнечной системы. От Марса, помеченного двойной спиралью, шла яркая золотая линия. Она огибала пояс астероидов и упиралась в третью планету. Землю. Над Землёй вспыхнул тот же символ спирали, но обведённый сияющим кругом – символ нового начала, спасения.
Голограмма погасла. Свет в камне угас, оставив после себя лишь тусклое свечение кристаллов, которое тоже медленно затухало. В карантинной лаборатории воцарилась тьма, нарушаемая лишь светом индикаторов.
В жилом модуле «Байкал» царила ошеломлённая тишина. Её нарушил сдавленный звук – Анна Соколова плакала, не стыдясь слёз. Плакала от переполнявшего её чувства – невообразимой потери и причастности одновременно.
– Они… они ушли. Чтобы мы жили, – произнесла она сквозь слёзы. – Мы не открыли древнюю цивилизацию. Мы нашли… родителей.
Волков сидел, уронив голову на руки. Дима, всегда весёлый и практичный, был потрясён до глубины души. Ли Чен методично записывала данные с приборов, но её руки слегка дрожали.
Джек Торн первым пришёл в себя от шока. В его глазах загорелся не духовный восторг, а чистейший, неподдельный азарт первооткрывателя и прагматика.
– Это… это больше, чем всё. Это ключ ко всему! Их технологии! Их знания! Они построили искусственную луну! Они путешествовали между планетами! Мы должны…
– Мы должны понять, что они нам оставили, помимо этой записки, – холодно перебил его Игнатьев. Он встал, и его фигура в свете аварийных огней казалась ещё более массивной. – Они показали нам крах. Они показали нам бегство. Но они не показали – почему погиб Марс? Что за трещины? И самое главное… – он повернулся, и его взгляд упал на тёмный камень за стеклом, – что они имели в виду под «сторожами»?
Все переглянулись.
– Какие сторожа? – спросила Ли.
– В последней схеме, перед тем как карта появилась, на секунду мелькнул символ, – сказал Игнатьев. Его память, обострённая годами службы, фиксировала детали. – Рядом с изображением кораблей-семян. Не спираль. Другой знак. Похожий на… скорпиона. Или на спираль, которая не развивается, а сжимается, гниёт изнутри.
Он подошёл к общему компьютеру и быстрыми движениями вызвал запись с высокоскоростной камеры. Прокрутил назад. Нашел тот самый кадр. Увеличил.
Там, в углу голограммы, рядом с сияющим «семенем», был едва заметный, тёмно-бордовый символ. И правда, похожий на сжатую пружину или на хитиновое тело скорпиона с поднятым жалом. И вокруг него – волнообразные линии, как от жара или заразы.
– Предупреждение, – тихо сказала Анна, вытирая слёзы. – Они не просто улетели. Они бежали от чего-то. И это «что-то», возможно, отправилось вместе с ними. В семенах.
Ли Чен побледнела ещё больше.
– Биологическое оружие. Или… мутация. Вирус, который они не смогли победить. Он мог остаться в спячке. В их кораблях. В их… геноме. Который они принесли на Землю.
Тишина стала тяжёлой, зловещей. Открытие обернулось новой, куда более страшной гранью. Они были не просто потомками беженцев. Они были потомками носителей. Возможно, носителей чумы, убившей целый мир.
– Всё, – сказал Игнатьев, и в его голосе прозвучала бесповоротная решимость. – Все работы с «Памятью-1» прекращаются. Объект переводится в режим полной изоляции. Никаких новых импульсов. Ли, твой долг – проанализировать все данные на предмет любых, малейших следов биологических агентов или неизвестных излучений. Всё, что мы видели – это архив. А нам нужен… отчёт санэпидемстанции той цивилизации. Ищи его.
Он обвёл взглядом экипаж.
– Мы подтвердили великую гипотезу. Теперь мы должны подтвердить или опровергнуть великую угрозу. И до тех пор, пока мы не будем уверены на все сто, что наши предки не принесли с собой могильщика своей планеты… мы не имеем права делать ни шагу вперёд. Понятно?
Экипаж кивнул. Восторг сменился суровой, почти военной сосредоточенностью. Они перешли из разряда исследователей в разряд дозорных на рубеже, о существовании которого человечество даже не подозревало.
Той ночью Игнатьев не сомкнул глаз. Он смотрел на Марс за окном – не как на планету, а как на гигантскую, засыпанную песком могилу. И на Землю – голубую, хрупкую, не подозревающую, что её история жизни может быть не случайным подарком эволюции, а намеренным актом спасения, чреватым страшной ценой. Теперь он и его команда стояли на страже этой тайны. И от их действий зависело, станет ли наследие Марса благословением или проклятием для Земли.
А в карантинной лаборатории, в полной темноте, кристаллическая матрица «Память-1», получив заряд энергии, тихо, на частотах, недоступных человеческим приборам, продолжала излучать едва уловимый сигнал. Не образ. Не голограмму. А простой, повторяющийся код. Как маяк. Или как вызов.
ЭОС
Тишина, воцарившаяся после озарения о «стороже» и возможном проклятии в ДНК, была гулкой и тяжёлой. Она была взрывоопасной. Теперь каждый взгляд на тёмный камень в карантине, каждый вздох в тесном модуле «Байкал» был наполнен новым смыслом – смыслом возможного заражения, тихой угрозы, дремавшей миллионы лет и, возможно, пробудившейся от их вмешательства.
Ли Чен, движимая леденящим душу профессиональным долгом, сутками не отходила от приборов. Она исследовала не сам артефакт, а всё, что его окружало: воздух карантинной лаборатории, микрочастицы пыли, соскобы с инструментов. Она искала то, чего боялась найти. И нашла.