Красное наследие

На третий день после активации кристалла её тихий, но чёткий голос прозвучал по внутренней связи, собрав всех у главного экрана:

– Я обнаружила аномалию. В образцах воздуха, отобранных в карантинной зоне ДО полной герметизации, присутствуют микроскопические аэрозольные частицы. Неорганические. Но их структура… они похожи на оболочки. Капсиды вирусов, но состоящие не из белка, а из сложных силикатов и металлических нанонитей.

Игнатьев почувствовал, как у него похолодело в животе.

– Мёртвые? Неактивные?

– Нельзя сказать, – Ли Чен выглядела измождённой. – Они инертны в текущих условиях: в разреженной CO2-атмосфере, при низком давлении и температуре. Но их структура… она не стабильна. Она «заряжена», как пружина. Я смоделировала в компьютере их поведение в условиях, приближенных к земным: давление в одну атмосферу, наличие азота-кислородной смеси, температура выше пятнадцати градусов по Цельсию… Модель показывает высокую вероятность структурной перестройки. Они могут «раскрыться». И высвободить то, что несут внутри.

– Что внутри? – спросила Анна, обнимая себя за плечи.

– Не знаю. Наши приборы не могут просканировать ядро через такую оболочку. Это как свинцовый кейс. Но биоинформатическая модель, основанная на их поверхностных рецепторах… – она сделала паузу, – предполагает высокую тропность к клеткам с двойной спиралью ДНК. К нашим клеткам, Михаил Сергеевич. Они идеально подходят к нашим клеточным мембранам. Как ключ к замку, который мы сами же и носим в себе.

– «Рассвет», – вдруг тихо сказал Волков. Все обернулись к нему. Он смотрел не на экран, а в пустоту, словно что-то вспоминая. – В мифологии… Эос. Богиня утренней зари. Она приносила свет, но также… она была связана с ветрами, иногда губительными. И её сыном был… Фаэтон. Тот, кто погубил себя, пытаясь управлять силой солнца.

– Что ты хочешь сказать? – прищурился Торн.

– Они назвали свой вирус «Рассветом». Эос. Потому что он должен был… пробудить что-то. Возможно, память. А может, нечто иное. Но Фаэон – это уже предупреждение о гибели от этой силы.

Игнатьев кивнул. Название прижилось мгновенно, став именем для невидимого врага. Вирус «Эос».

– Значит, мы все уже заражены? – спросил Торн, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а настоящая тревога.

– Нет, – ответила Ли. – Частицы были локализованы только в зоне прямого контакта при вскрытии керноприёмника. Система дезактивации сработала. Но… – она перевела взгляд на Джека, – не все процедуры были соблюдены безукоризненно в первые минуты после обнаружения артефакта. Была паника, был восторг. Мы все трогали поверхности, не прошедшие полный цикл очистки.

Она не стала называть имён, но все поняли. Торн, с его привычкой к быстрым действиям и пренебрежением к «бумажке», мог быть самым вероятным кандидатом. Он покраснел, но промолчал.

– Вводим усиленный медицинский мониторинг, – приказал Игнатьев. – Ежедневные полные биохимические анализы крови, МРТ, кардиограмма. Особое внимание к любым изменениям в лейкоцитарной формуле, к появлению аномальных белков. Ли, ты составляешь протокол. Всё это – в дополнение к строгому карантину всего, что связано с «Памятью-1».

Казалось, меры были приняты вовремя. Неделю ничего не происходило. Анализы были чистыми. Напряжение немного спало, сменившись хронической усталостью от постоянной бдительности. Экипаж работал, как роботы, выполняя рутинные задачи по поддержанию базы и анализу накопившихся данных, но искра первооткрывательства угасла, задушена страхом.

Первым тревогу забил сам Торн. На девятый день после совещания он подошёл к Игнатьеву на утреннем разборе.

– Командир, у меня… странное чувство. Как будто лёгкая простуда. Першит в горле, температура 37.1.

Игнатьев, не меняя выражения лица, тут же вызвал Ли Чен. Осмотр в импровизированном медблоке ничего не дал: горло не красное, лёгкие чистые. Но Ли взяла расширенный анализ крови. И в тот же вечер её лицо стало маской профессионального ужаса.

– Джек, – сказала она, показывая ему и Игнатьеву график на планшете. – У тебя в крови появились… аномальные клетки-предшественники. Их нет в базе данных. Они похожи на стволовые, но их РНК… она имеет вставки. Совершенно неизвестные последовательности. И они делятся. Экспоненциально.

Торн побледнел.

– Что это значит?

– Это значит, что «Эос» активировался, – холодно констатировала Ли. – Скорее всего, он встроился в твой геном и начал переписывать его. Не разрушая, а… модифицируя. Запуская какие-то дремлющие программы.

– Какие программы? – голос Игнатьева был тихим, но в нём звучала сталь.

– Пока не знаю. Но первые симптомы, о которых сообщал Джек – недомогание, повышение температуры – это может быть иммунный ответ. Или… начало адаптации.

Решение было жестоким, но неизбежным. Торна изолировали в его жилом отсеке, превратив его в камеру. Связь – только по аудио и видео. Еду и воду подавали через шлюз с тройной дезинфекцией. За его состоянием наблюдали круглосуточно.

И тогда началось.

Сначала это было похоже на невероятную удачу. На второй день изоляции Торн сообщил, что чувствует небывалый прилив сил, ясность ума. Он за сутки проанализировал данные телеметрии за месяц и нашёл скрытую ошибку в работе одного из солнечных концентраторов. Его решение было гениально простым. Он стал быстрее, острее мыслить.

– Видите? – говорил он в камеру, его глаза лихорадочно блестели. – Это не болезнь! Это эволюция! Они дали нам ключ! Ключ к тому, чтобы стать сильнее! Чтобы выжить здесь, чтобы вернуться домой героями!

Но Игнатьева настораживала не ясность мысли, а агрессия, с которой Торн это говорил. В его речах появились нотки превосходства, нетерпимости к «медлительности» остальных.

На третий день у Джека появилась сыпь. Не аллергическая, а странная: тонкие, извилистые красные линии под кожей, похожие на карту марсианских каналов или на… ветвящиеся кровеносные сосуды. Они пульсировали в такт его сердцебиению. Ли Чен, изучая снимки, ахнула: структура этих «прожилок» повторяла узор на кристаллической матрице «Памяти-1». Вирус не просто изменял ДНК. Он перестраивал тело по чужому, древнему шаблону.

На четвёртый день Торн попытался силой открыть дверь своего отсека. Запертая на электронный замок дверь, рассчитанная на давление в полторы атмосферы, прогнулась от его ударов. На видеозаписи было видно, как его мышцы, всегда развитые, но обычные, вздулись, обрели неестественный, бугристый рельеф. Его крики уже не были человеческими – это был рёв ярости, смешанный с болью. Он перестал внятно говорить, переходя на отрывистые, командные фразы, перемежаемые матерными ругательствами на английском и… на чём-то другом. Гортанные, щелкающие звуки.

– Он теряет себя, – констатировала Анна, с ужасом глядя на экран. – Вирус… он стирает личность. Оставляет только базовые инстинкты и агрессию.

Игнатьев понимал, что они проигрывают. Изоляция не остановила процесс. Они не имели ни лекарств, ни понимания, как бороться с этим. И каждую секунду угроза усиливалась. Торн превращался в нечто сильное, непредсказуемое и враждебное прямо у них под боком.

Пятый день стал переломным. Торн, в приступе ярости, разбил монитор в своём отсеке и, поранив руку, размазал кровь по стеклянной перегородке. Ли Чен, наблюдая за этим, вдруг закричала:

– Его кровь! Смотрите!

На тёмной поверхности, под светом ламп, капли крови не просто застывали. Они… двигались. Микроскопические, похожие на нанороботов, структуры в его плазме шевелились, пытаясь организоваться. Это был не вирус в обычном смысле. Это была программа. Программа перестройки живой материи на молекулярном уровне.

В тот же вечер Торн выломал внутреннюю панель управления дверью. Металл треснул под его пальцами, будто это был гипс. Он стоял в проёме, его глаза налились кровью, тело покрывали те самые пульсирующие красные узоры, теперь уже покрывавшие половину лица. Он тяжело дышал, смотря на них.

– Нужно… убрать… слабых… – прохрипел он. – Сильные… выживут… Здесь… наш мир…

В его взгляде не осталось ничего от Джека Торна, пилота, шутника, прагматика. Была только чужая, безжалостная воля. И невероятная, пугающая сила.

Игнатьев действовал мгновенно. Он давно продумал этот сценарий.

– Дима! Протокол «Гром»! Сейчас! – крикнул он.

Волков, сидевший у резервного пульта, рванул рычаг. Со свода модуля над дверью отсека Торна опустилась прочная сеть из титановых нитей, под напряжением. Она накинулась на Торна, опутала его. Он взревел, стал рвать её, и несколько нитей лопнули с сухим треском. Но сеть сделала своё дело – на несколько драгоценных секунд сковала его движения.

Этого хватило. Игнатьев и Волков, облачённые в аварийные защитные костюмы, бросились к нему. Не для того, чтобы драться – это было бы самоубийством. У Игнатьева в руках был шприц-инъектор с мощнейшим нейролептиком и миорелаксантом, рассчитанным на слона. Доза, способная убить. Но другого выбора не было.

Пока Волков отвлекал Торна, пытаясь удержать его за сеть, Игнатьев сзади, с риском быть убитым одним ударом, вогнал инъектор ему в шею. Торн взвыл, вырвался, отшвырнув Волкова на стену. Дима ударился головой и затих. Игнатьев отпрыгнул, ожидая ярости.

Но ярость сменилась. Торн закачался, его взгляд помутнел. Сильнейшие препараты, смешанные с чужеродным метаболизмом, сотворили непредсказуемое. Он не потерял сознание. Он застыл, глядя на свои руки, на которые уже начала нарастать что-то вроде хитиновой плёнки.

– Земля… – вдруг прошептал он совсем другим, слабым, почти детским голосом. – Джессика… моя девочка…

На мгновение в его глазах мелькнул проблеск ужаса и осознания. Осознания того, что он теряет себя. Что он становится монстром. Это длилось долю секунды.

– Не… пускайте… плесень… – выдавил он, смотря прямо на Игнатьева. И в его взгляде была уже не агрессия, а мольба. Мольба о прекращении.

Потом его тело снова свело судорогой, и в глазах вспыхнул прежний, чужой огонь. Но теперь он был слабее. Игнатьев понял, что у него есть, возможно, последний шанс.

– Джек! Шлюзовая камера! Иди туда! – скомандовал он, указывая на маленькое помещение, ведущее в наружный скафандровый отсек.

И, о чудо, Торн, борясь с химией и вирусом в своей крови, повиновался. Он, шатаясь, как сомнамбула, двинулся в указанную сторону. Игнатьев, не приближаясь, дистанционно открыл перед ним внутреннюю дверь шлюза. Торн зашёл внутрь.

– Прости, брат, – тихо сказал Игнатьев и нажал кнопку закрытия внутреннего гермозатвора.

Они видели через стекло, как Торн, оказавшись в замкнутом пространстве, словно осознал окончательный ужас своего положения. Он бросился на дверь, но она была прочнее. Его удары стали слабее – лекарство и кислородное голодание делали своё дело. Он медленно сполз по стеклу, оставляя кровавые подтёки. Его глаза, полные нечеловеческой муки, нашли Игнатьева. И в них снова, в последний раз, вспыхнула искра разума. Он слабо кивнул. Как бы говоря: «Да. Так надо».

Игнатьев, стиснув зубы, повернул штурвал аварийного сброса давления. Раздался резкий, оглушительный (даже через звукоизоляцию) свист уходящего воздуха. За секунду давление упало до нуля. Фигура Джека Торна, уже не сопротивляясь, метнулась к открывшемуся наружному люку и исчезла в багровом марсианском сумраке.

Тишина.

Игнатьев стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он только что убил своего товарища. Пусть из милосердия, пусть для спасения остальных. Но убил. Волков приходил в себя, потирая голову. Анна рыдала, отвернувшись. Ли Чен молча смотрела на пустой шлюз, её лицо было каменным.

– Записать в журнал, – хрипло произнёс Игнатьев. – Специалист Джек Торн погиб при выполнении задания в результате несчастного случая, связанного с разгерметизацией шлюзового отсека. Все данные о его болезни, о вирусе «Эос»… засекретить. Для внутреннего пользования миссии. На Землю идёт официальная версия. Только официальная.