Но настоящий ад начался с первых бомбёжек Бадаевских складов. Огненный смерч, поднявшийся в небо, выжег не только тысячи тонн продовольствия. Он выжег последние надежды на скорое освобождение. Теперь все знали – предстоит долгая, беспощадная борьба на истощение.
В одну из таких ночей, когда от близких разрывов в палатах сыпалась штукатурка, а раненые вскакивали с коек в забытьи, крича «Тревога!», в госпиталь привезли необычного бойца. Его доставили с «Невского пятачка», крошечного плацдарма на левом берегу Невы, куда ежедневно переправляли подкрепления и откуда почти никто не возвращался. Боец был без сознания, с множественными осколочными ранениями. Его гимнастёрка была чёрной от грязи и засохшей крови. Когда его начали раздевать, чтобы осмотреть, из нагрудного кармана выпал маленький, намокший и пробитый осколком комсомольский билет. Анна, помогавшая медсёстрам, машинально подняла его. И замерла. На размытой кровью фотографии смотрело знакомое, дерзкое, совсем ещё детское лицо. Витька. Витька Семёнов. Тот самый озорник, который подарил ей яблоко в последний мирный день.
Мир поплыл у неё перед глазами. Она судорожно вцепилась в край носилок.
– Жив? – хрипло спросила она у фельдшера.
– Будет жив. Крепкий парень. Пуля прошла в сантиметре от сердца. Но контузия сильная, нога раздроблена.
Она не отходила от него всю ночь. Сидела на табуретке, меняла холодные компрессы на его лоб, капала из пипетки воду на потрескавшиеся губы. Он бредил. Беззвучно шевелил губами, и она, наклонившись, разобрала: «Учительница… не ставила в угол… сказки…». Потом его лицо исказилось ужасом: «Танки! Мама! Огонь!». Анна брала его горячую руку и тихо, монотонно говорила: «Витька, это я. Анна Петровна. Ты в госпитале. Всё хорошо. Ты выжил». Неизвестно, слышал ли он, но его пальцы слабо сжимались в ответ.
На рассвете он ненадолго пришёл в себя. Его взгляд, мутный и неосознанный, блуждал по потолку, потом нашёл её лицо. Он смотрел несколько секунд, не понимая. Потом в его глазах мелькнула искорка узнавания.
– Ан… на Пет… ровна? – прошептал он еле слышно.
– Я, Витька, я.
– Я… я не струсил… – выдохнул он, и слёзы потекли из его глаз, смешиваясь с копотью на щеках. – Все ребята… там остались… а я…
– Ты герой, – твёрдо сказала Анна, вытирая ему слёзы углом простыни. – Ты жив. И будешь жить. Это сейчас твоя главная задача. Понял?
Он слабо кивнул и снова погрузился в забытьё. Анна сидела и смотрела на этого вчерашнего мальчишку, своего ученика, который за несколько месяцев превратился в изувеченного солдата. В её сердце, и без того переполненном болью, вскипела новая, жестокая ярость. Не абстрактная ненависть к врагу, а личная, жгучая. Они стреляли в детей. В её детей. И это было уже не про идеологию или территорию. Это было святотатство. Война против самого будущего.
– —
На Кировском заводе осень принесла кроме голода и бомбёжек новую беду – холод. Стеклянные крыши цехов были разбиты, отопление не работало. Работали в промёрзших цехах, в телогрейках и валенках, пальцы примерзали к металлу. Но остановки не было. Производство танков не просто продолжалось – оно наращивалось. С конвейера, который теперь защищали мешки с песком и деревянные щиты, сходили знаменитые КВ – «Клим Ворошилов», тяжелые, непробиваемые для большинства немецких пушек машины.
Алексей Волков стал похож на своего двигателя – обросший, с впалыми щеками, с глазами, горящими лихорадочным блеском на фоне общей физической истощённости. Он уже не выходил с завода неделями. Спал урывками в бомбоубежище, на нарах, устланных стружкой. Ел то, что приносили в котелках с общей кухни – чаще всего это была жидкая баланда из хвои и какой-то муки, и тот самый, драгоценный, 250-граммовый паёк чёрного, липкого, с примесью целлюлозы хлеба. Он делил его с дядей Мишей и с юной Катей, которая, осунувшись, стала похожа на тень, но у станка стояла неуклонно.
Однажды в их цех пришёл сам директор завода, человек с лицом, вырубленным из гранита, но с умными, усталыми глазами. Он обошёл станки, молча кивая рабочим. Остановился рядом с Алексеем, который с помощью двух таких же исхудавших ребят устанавливал коленвал в свежеотлитый блок.
– Волков. Как двигатели?
– Идут, товарищ директор. Но с литьём проблемы. Энергии не хватает. Люди падают.
– Знаю, – коротко сказал директор. Он помолчал, глядя на заиндевевшие от холода стены. – Ты знаешь, что мы теперь делаем?
– Танки, – автоматически ответил Алексей.
– Не только. Мы делаем миф. Немецкий. Они думают, что город мёртв. Что заводы встали. А мы выпускаем танки. И они выходят из ворот, едут прямо на фронт, на передовую. И немецкие разведчики докладывают своему командованию: «Из голодного, мёртвого города выходят стальные чудовища. Откуда?». И их генералы не верят. А потом эти чудовища ломают их наступление. Мы создаём для них призрак. Непобедимый и страшный. Это наша с тобой задача, инженер. Не просто металл обрабатывать. Миф ковать.
Он ушёл, оставив Алексей с новой мыслью. Да, они были призраками. Голодными, замёрзшими, но неудержимыми. Каждый собранный танк был не просто машиной. Он был воплощённой волей, материализовавшимся «нет» тем, кто хотел их стереть с лица земли.
Но вскоре случилось то, что поколебало даже эту железную волю. Во время очередного авианалёта одна из бомб попала в соседний, литейный цех. Алексей, руководивший тушением пожара в своём цеху, увидел, как оттуда выбегают люди, объятые пламенем. Среди них он узнал Катю. Её спецовка горела. Он сбросил с себя ватник, накинул на неё, повалил на землю, сбивая пламя. Лицо её было обожжено, она кричала тонким, не своим голосом. Когда пламя потушили, она лежала, всхлипывая, глядя на него полными ужаса глазами.
– Глаза… я ничего не вижу…
Оказалось, временно – от шока и ожога век. Но в этот момент Алексей почувствовал не ярость, а леденящую, беспомощную тоску. Эта девочка, почти ребёнок, сгорала заживо на этой войне. Он отправил её в заводской лазарет, а сам вернулся в цех. Стоял посреди гудящих станков, смотрел на закопчённые стены, на измождённые лица людей, которые смотрели на него, ожидая команды. И вдруг его прорвало. Не криком, а тихой, страшной речью, которую слышал весь цех.
– Они хотят нас сжечь! Всех! Детей наших, стариков, вот этих женщин! Они думают, что после этого наша земля станет ихней! – Его голос дрожал, но нёсся под своды. – Но они ошибаются! Они могут сжеть наши дома, наши тела! Но душу русскую – нет! Она не в брёвнах, не в мясе! Она – вот! – Он ударил себя кулаком в грудь. – Она в каждом из нас! И пока хоть один из нас стоит у станка, пока хоть один держит винтовку – они не победили! Они не победят никогда! Потому что мы – не они! Мы умираем, но не сдаёмся! И за каждого нашего павшего – мы сделаем десять танков! И за каждую сожжённую девочку – мы выльем сто тонн стали и вгоним им в глотку! Понятно?!
В цехе стояла гробовая тишина. Потом дядя Миша, не отрываясь от своего станка, хрипло произнёс:
– Понятно, инженер. Давай чертежи. Не время митинги устраивать.
И работа закипела с новой, лихорадочной силой. Алексей, остывая, понял, что сказал не просто слова. Он озвучил ту самую страшную, святую истину, на которой теперь держался город. Они были уже не просто защитниками. Они были мстителями. И их месть была холодной, как сталь, и беспощадной, как голод.
– —
В это же время, на восточном берегу Ладоги, в деревне Кобона, кипела своя, титаническая работа. Сюда, через бурное, уже начинавшее затягиваться первым льдом озеро, пробивались баржи с мукой. Это была Дорога Жизни. Хлипкая, ненадёжная, простреливаемая с воздуха, но единственная ниточка, связывающая Ленинград с Большой землёй.
Сюда, в Кобону, добралась и Лида Волкова. Её неугомонная натура не вынесла пассивного ожидания в эвакуации. Узнав, что на Ладоге нужны люди – грузчики, связисты, повара – она, приписав себе два года, ушла из деревни с одним из обозов. Мария Ивановна плакала, но отпустила. «Иди, дочка. Раз душа просит. Только вернись живой».
Лиду определили на склад пристани. Её задачей было принимать и учитывать мешки с мукой, ящики с концентратами, которые сходили с барж. Работа была каторжной, по 12—16 часов в сутки, в ледяном ветру, под постоянной угрозой налёта. Немецкие самолёты охотились за каждым судном, за каждой машиной, которая везла груз в город. Лида видела, как баржа, только что разгруженная её руками, на обратном пути получала прямое попадание и затонула за считанные минуты. Видела, как шофёр полуторки, везущей муку, погибал от осколка, но успевал вывернуть руль и спасти груз. Смерть стала здесь обыденностью, но и героизм – тоже.
Однажды поздним вечером, когда очередная баржа разгружалась в кромешной тьме (света не зажигали из-за самолётов-охотников), к Лиде подошёл пожилой моряк, капитан маленького буксира «Орёл». Лицо его было обветрено дочерна, глаза слезились от холода.
– Девушка, слышала, ты из блокадных? Из Ленинграда?
– Да, – коротко ответила Лида, пересчитывая ящики с галетами.
– У меня там… семья. Жена, дочка. Не знаю, живы ли… – Он помолчал, глядя на тёмную воду. – Так вот. Каждый мешок, который ты приняла, каждый ящик… может, именно он до них дойдёт. Понимаешь? Ты здесь не просто цифры пишешь. Ты здесь… ты как ангел-хранитель для тех, кто там. Для своих же.
Лида посмотрела на свои огрубевшие, вечно мокрые от снега руки. Она вспомнила брата на заводе, Анну в госпитале. Да, она была их ангелом-хранителем. Хранителем, который таскает мешки под бомбами. В этой мысли не было пафоса. Была страшная, пронзительная ответственность.
Она написала письмо Анне. Короткое, на обрывке картона.
«Анна, я на Ладоге. Жива. Работаю. Лехе передай, что его сестра не лыком шита. Мы вас кормим. Держитесь там. Мы прорвёмся. Ваша Лида».
Это письмо, пройдя через десятки рук, через фронт, через блокадное кольцо, нашло Анну через месяц. Оно было смято, заляпано грязью, но буквы, выведенные химическим карандашом, были чёткими и твёрдыми. Как и характер той девчонки, которая их писала.
– —
В госпитале Витька Семёнов пошёл на поправку. Ампутированную ногу он переносил мужественно, почти не плакал. Часто лежал, уставясь в окно, за которым был виден только кусок закопчённого неба. Однажды Анна, меняя ему повязку, спросила:
– О чём думаешь?
– Думаю… а я теперь кто? Калека. Кому я такой нужен?
– Ты – герой, – твёрдо сказала Анна. – И нужен. Родине. И мне. Ты мой ученик. И я обещаю тебе, Витька: мы выживем. И ты научишься жить по-новому. И будешь учить других. Твоя война не закончилась. Она просто перешла в другое русло. Ты должен теперь жить. За себя и за тех ребят, что остались там. Это твой долг.
Он долго смотрел на неё, а потом кивнул. В его глазах появилось что-то, кроме боли и тоски. Появилась воля.
Той же ночью, во время особенно яростного артобстрела, одна из «гостинцев» угодила прямо в крыло их здания. Обрушилась часть перекрытия в соседней палате. Под завалами оказались раненые и две медсестры. Началась паника. Анна, не раздумывая, бросилась разгребать обломки штукатурки и кирпича. К ней присоединился Витька – он, на одной ноге, опираясь на костыль, оттаскивал доски. Потом подтянулись другие, кто мог двигаться. Они, калеки, под бомбёжкой, спасали своих. Вытащили всех, кроме одной медсестры – её не успели.
Когда всё стихло, Анна, вся в пыли и крови, сидела на полу среди спасённых раненых. К ней подполз Витька.
– Анна Петровна… а ведь мы могли и сами погибнуть.
– Да, – просто сказала она.
– Но мы полезли.
– Потому что иначе нельзя.
Он помолчал.
– Это и есть та самая… широта души?
Анна посмотрела на этого юного, искалеченного старика, на других, изуродованных, но живых людей вокруг. На Прасковью Ивановну, которая, прихрамывая, уже организовывала перевязку пострадавшим.
– Да, Витька. Это и есть она. Когда в тебе самого еле хватает, но ты всё равно отдаёшь. Когда самому страшно до смерти, но ты всё равно лезешь в огонь за другим. Потому что он – твой. Потому что мы – один народ. Одна семья.
Она встала, отряхнулась. Нужно было работать дальше. Голод, холод, смерть, бомбёжки – всё это было. Но было и это незримое, несокрушимое братство. Оно было крепче льда Ладоги и прочнее брони кировских танков. Оно и было той самой тайной, которую не могли постичь фашисты. И именно оно, в конце концов, должно было принести им победу. Не скоро. Нелегко. Ценой невообразимых жертв. Но – принести.
А где-то на западе, в цеху №2, Алексей, заканчивая смену, вытер замасленные руки и подошёл к маленькому, закопчённому оконцу. На востоке, над Ладогой, занималась новая, холодная осенняя заря. Там была его сестра. Там шла Дорога Жизни. Он мысленно послал ей и Анне, и всем, кто держался, одно короткое, как выстрел, слово: «Держитесь». И вернулся к своему двигателю. Его война тоже продолжалась.
Свет в ледяной тьме
Декабрь 1941 года. Ленинград превратился в ледяной призрак. Мороз, сковавший Ладогу и сделавший возможной первую ледовую трассу, внутри города был палачом. Столбик термометра опускался ниже тридцати, а потом и ниже сорока. Водопровод замёрз, канализация встала. Люди таскали воду из прорубей на Неве, и эта вода в вёдрах замерзала по дороге домой. Дрова стали драгоценностью – жгли мебель, книги, паркет. Но хуже холода был голод. Хлебная пайка упала до катастрофических 125 граммов для иждивенцев. Это был не хлеб, а тёмная, липкая, горькая масса из мучных отходов, целлюлозы, жмыха и опилок.
Госпиталь №17 теперь больше напоминал ледяную пещеру, чем лечебное учреждение. В палатах стояли железные печки-«буржуйки», но топить было нечем. Раненые лежали в пальто и шапках, под несколькими одеялами, и всё равно дрожали от холода. Их дыхание превращалось в густой туман. Анна, чья собственная норма стала иждивенческой после того, как она отдала свою рабочую карточку тяжелораненому подростку, двигалась как сомнамбула. Её тело, некогда стройное и лёгкое, стало лёгким по-другому – костлявым, почти невесомым. Каждый шаг требовал волевого усилия. Но она держалась. Держалась потому, что была нужна.
Витька Семёнов, научившийся передвигаться на костылях, стал её правой рукой. Он не мог делать сложных перевязок, но мог разносить воду, поддерживать разговор, читать вслух умирающим сводки Совинформбюро, в которых уже звучали первые обнадёживающие нотки – о победах под Москвой. Его присутствие, его упрямая воля к жизни, стали для Анны и других раненых маленьким маяком.
Однажды в госпиталь привезли женщину с «Дороги жизни». Она была шофёром полуторки, которая провалилась под лёд. Её вытащили, но обморожение ног было страшным. Когда её раздевали, из кармана шинели выпал маленький, завёрнутый в тряпицу свёрточек. Анна развернула его. Там лежали три сухаря и записка, написанная детской рукой: «Мамочке. Это из моей пайки. Возвращайся. Валя». Женщина, придя в себя, первым делом спросила:
– Свёрток? Я дочке везу…
– Он здесь, – тихо сказала Анна, показывая ей сухари. – Она вас ждёт.
Женщина заплакала беззвучно, иссохшими, потрескавшимися губами. Потом сказала:
– Отдайте другим. Я уже… не доеду.
Она умерла той же ночью. Анна разломила её сухари на двадцать частей и раздала самым слабым раненым. Это был священный акт – причастие материнской любовью, пережившей смерть.
Но самое страшное испытание ждало Анну в тот день, когда к ней в госпиталь пришла соседка по коммуналке с Васильевского острова, тётя Паша. Женщина была похожа на живые мощи.
– Аннушка… Марию Ивановну… привезли.
– Что? Как? – у Анны подкосились ноги.
– По «Дороге жизни». Эвакуировали с того берега. Замёрзшая, в бреду. В больнице на Петроградской. Беги, может, застанешь.
Анна выбежала на улицу, не чувствуя холода. Бежала по заснеженным, пустынным улицам, падала, поднималась. Мысль о том, что она может потерять эту женщину, ставшую ей второй матерью, была невыносима.
В больнице, в переполненном коридоре, она нашла её. Мария Ивановна лежала на носилках, покрытая рваным ватным одеялом. Лицо её было восковым, глаза закрыты. Анна упала на колени рядом, схватила её ледяную руку.
– Мама… Мария Ивановна… это я, Анна…
Глаза старухи медленно открылись. В них не было страха. Была лишь глубокая, беспредельная усталость.
– Аннушка… – прошептала она еле слышно. – Лидочку… видела. На льду… крепкая стала. Как сталь… – Она сделала болезненную паузу, ловя воздух. – Лешеньке… передай… мы держимся. Все. И он… пусть держится. Завод… это теперь… его крепость.
– Мама, не говори так, ты выживешь, ты должна…
– Долг… свой я… исполнила, – с трудом выговорила Мария Ивановна. – Детей… вырастила. Сына на фронт… проводила. Теперь… твой черёд. Береги… его. И город… береги. Он… наш.
Её рука вдруг слабо сжала пальцы Анны. В глазах вспыхнул последний, тёплый свет.
– Сыграйте… свадьбу… когда всё кончится. На весь… Ленинград. Чтобы… жизнь… победила.
Пальцы разжались. Свет угас. Анна не кричала. Она прижала эту мудрую, добрую, святую руку к своему лицу и оставалась так, пока санитары не увели носилки. Она потеряла мать во второй раз. Но в этот раз ей было некогда горевать. Горевать было роскошью, которую блокадный Ленинград не мог себе позволить.
– —
На Кировском заводе декабрь был адом в аду. Температура в цехах упала до минус пятнадцати. Станки замерзали, масло густело. Люди работали в темноте – электричество давали урывками. Освещали цеха факелами из промасленных тряпок. Собирали танки почти на ощупь. Рабочие падали замертво у своих станков. Их оттаскивали в сторону, накрывали брезентом, а на их место вставал кто-то другой. Завод жил и умирал одновременно. Но конвейер не останавливался ни на минуту.
Алексей уже не отличал дня от ночи. Он существовал в каком-то ледяном трансе, где единственной реальностью были чертежи, размеры, кричащий металл. Он спал по два-три часа в сутки, сидя у раскалённой докрасна «буржуйки», которую топили отходами производства. Его собственная пайка, которую он делил с дядей Мишей, не утоляла голод, а лишь подстёгивала его, превращая в постоянную, ноющую боль.
Но хуже голода было другое. Пришло известие, что их отец, капитан Петр Волков, погиб на Балтике. Его эсминец подорвался на мине при эвакуации гарнизона с Ханко. Письмо пришло не похоронка – просто короткая записка от сослуживца, доставленная через политотдел. Алексей прочёл её, стоя у своего верстака. Не дрогнул. Сложил листок, спрятал в нагрудный карман. И продолжил работу. У него не было права на личное горе. Его горе теперь было всеобщим. Каждая смерть – отца, друга, незнакомого рабочего в соседнем цехе – была лишь ещё одной каплей в море народного страдания. И ответ на это мог быть только один – работа. Месть, выкованная в металле.
Однажды ночью, когда в цехе царила кромешная тьма, нарушаемая лишь отсветами факелов и сварки, к Алексею подошёл Григорий Павлович. Он казался древним стариком, но глаза его горели.
– Волков. Есть задача. Сверхсрочная.
– Какая?
– Нужно перегнать три готовых КВ на фронт. Не по железной дороге – её разбомбили. По льду. Через Ладогу. Своим ходом.
Алексей посмотрел на него, не понимая.
– Танки… по льду? Он выдержит?
– Должен. Расчёты есть. Но нужен человек, который знает эти машины как свои пять пальцев. Который сможет вести колонну, чинить на ходу, если что. И который… не струсит. Если лёд не выдержит – потонешь мгновенно. В ледяной воде.
Алексей молчал несколько секунд. Он думал об отце, погибшем в холодной балтийской воде. Думал об Анне, которая, наверное, тоже мёрзнет в своём госпитале. Думал о сестре, которая где-то на этой самой Ладоге.
– Я поведу, – тихо сказал он.
– Почему ты? – спросил Григорий Павлович. – У тебя есть право отказаться. Ты здесь нужен.
– Потому что я его сын, – Алексей посмотрел куда-то поверх голов начальника. – Мой отец погиб в море. Я должен пройти по льду. И довести. Это… инженерная задача. Самый сложный монтаж в моей жизни.
Их не провожали торжественно. Ранним утром три стальных чудовища, замаскированные белыми простынями, выползли из ворот завода и медленно поползли по заснеженным улицам к восточной окраине города. Алексей сидел в командирском люке головной машины. Механик-водитель, молодой парень Сашка, сконцентрированно вёл многотонную махину. Лёд под ними трещал, прогибался. Впереди была пустота – белое, безжизненное пространство, изредка помеченное воткнутыми в лёд вешками.
Это был путь через ад. Немецкие самолёты висели в небе, выслеживая движущиеся цели. Когда появились первые «рамы» – разведчики, – Алексей приказал рассредоточиться. Танки ползли, как черепахи, стараясь держаться возле торосов, маскируясь. Но скрыть три огромные стальные коробки на белом фоне было почти невозможно. Послышался нарастающий гул моторов. «Юнкерсы».
– Полный вперед! Не петлять! Прямо на восток! – скомандовал Алексей в переговорное устройство.
Бомбы начали рваться вокруг. Столбы ледяной крошки вздымались к небу. Один из близких разрывов едва не перевернул их танк. Сашка, бледный как смерть, вывернул рычаги, выравнивая машину. В ушах стоял оглушительный грохот. Лёд трещал, как будто вот-вот разойдётся под ними. Алексей видел через перископ, как одна из бомб угодила прямо рядом с третьим танком. Тот накренился, зарылся гусеницей в полынью, но затем, с невероятным усилием, выбрался назад. Экипаж был жив.
Этот путь в двадцать километров казался вечностью. Но когда на востоке показался тёмный силуэт берега, а налёт стих, в душе Алексея произошло что-то важное. Он не просто перегнал танки. Он прошёл по краю гибели и победил. Он доказал себе и, как ему казалось, духу отца, что Волковы не сдаются. Ни на море, ни на суше, ни на льду.
На берегу их встречали. Измождённые, но сияющие глаза бойцов, которые получали эти стальные крепости. Командир части, майор с обмороженными щеками, пожал Алексею руку.
– Спасибо, товарищ инженер. Теперь мы им покажем кузькину мать.
– Бейте за нас, – хрипло сказал Алексей. – За Ленинград.
Обратно он возвращался на попутной полуторке, которая везла на Большую землю детей. Дети, завёрнутые во всё, что только можно, молча сидели в кузове, глядя на уходящий во тьму родной город. Одна девочка лет пяти спросила его:
– Дядя, а мы вернёмся?
– Обязательно, – сказал Алексей, и в этот момент он в это свято верил. – Мы все вернёмся. И отстроим город ещё краше.
– —
На льду Ладоги в это время Лида Волкова переживала своё самое страшное и самое светлое испытание. Она уже не работала на складе. Она стала регулировщицей на самой трассе. Стояла по много часов в ледяном ветру, направляя потоки машин – гружёных на запад, с эвакуированными на восток. Она видела всё: как машины проваливались в полыньи, как обезумевшие от горя матери пытались броситься за своими детьми в ледяную воду, как шофёры, спасая груз, жертвовали собой.
Однажды её пост оказался рядом с местом, где колонну накрыла авиация. Полуторки горели, люди кричали. Лида, не раздумывая, бросилась к ближайшей горящей машине, из кузова которой доносился детский плач. Она вскарабкалась, стала вытаскивать закутанных в тряпье малышей и передавать их в руки другим. Огонь обжигал лицо, дым ел глаза. Когда она вытащила последнего, третьего ребёнка, бензобак машины взорвался. Ударная волна отшвырнула её в сугроб. Она отделалась контузией и ожогами рук.
Её отправили в полевой лазарет. Там, обрабатывая ей руки, молоденький врач спросил:
– Зачем ты полезла? Ты же могла сгореть.
– Там дети были, – просто ответила Лида.
– Но их могли спасти другие.
– А если бы не успели? – она посмотрела на него своими, теперь всегда серьёзными, глазами. – Я не могла рисковать. Они… они же будущее. Если мы их не спасём, то зачем тогда всё? За что тогда гибнут наши там, в Ленинграде?
После этого случая о ней заговорили. О «девушке с Ладоги», которая детей из огня выносила. К ней стали относиться с особенным уважением, почти благоговением. А она сама изменилась. Исчезла последняя юношеская бравада. Появилась спокойная, зрелая уверенность. Она нашла своё место в этой войне. Не на передовой, но на самом острие борьбы за жизнь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: