Когда погаснут огни

Пролог

Помню, как в детстве я замирала от гула, разносящегося по городу. Это было похоже на пронзительный крик. Мне нравилось смотреть с балкона, как машины проносились мимо, затем медленно входили в поворот, а потом резко набирали скорость.

Я знала, что в одной из этих машин сидел мой отец.

Его имя произносили с придыханием в паддоке, с восхищением в прессе, с гордостью дома. Я не всегда понимала, что это значит — быть дочерью чемпиона. Для меня он был просто папой, который пах машинным маслом и шампанским, который возвращался домой с синяками под глазами от усталости, но всегда — всегда — находил время поднять меня на руки и прошептать: «Моя девочка».

Монако в дни Гран-при превращалось в другоймир. Город, обычно источающий расслабленную роскошь, становился напряженным,электрическим. Яхты в гавани выстраивались как на парад. На улицах появлялисьограждения, трибуны, а привычные маршруты исчезали. Даже воздух менялся — онстановился гуще от запаха резины, бензина и адреналина.

Мама говорила,что не может спать, пока идет гоночный уикенд. Я слышала, как она ходит ночамипо квартире, как звенит лед в ее стакане со скотчем. Она никогда не приходилана гонки. «Не могу смотреть», — объясняла она, целуя меня в макушку.

Я непонимала её страха. Для меня гонки были праздником, магией, чудом скорости имастерства. Отец был бессмертен в моих детских глазах. Он управлял машиной так,будто она была продолжением его тела, будто между ним и асфальтом существоваланевидимая связь, понятная только им двоим.

Я не понимала ее страха. Для меня гонки былипраздником, магией, чудом скорости и мастерства. Отец был бессмертен в моихдетских глазах. Он управлял машиной так, будто она была продолжением его тела,будто между ним и асфальтом существовала невидимая связь, понятная только имдвоим.

Бабушка —мать отца — всегда брала меня за руку, когда мы проходили через толпу к нашимместам. У нас были специальные пропуска — я до сих пор помню их тяжесть на шее,ламинированный пластик с надписью VIP. Я чувствовала себя особенной. Я былаособенной. Я была дочерью Джона-Марка Ливингстона.

Механикисновали между гаражами, их комбинезоны были испачканы, лица сосредоточены.Журналисты с камерами и диктофонами охотились за цитатами. Модели и актрисыпрогуливались в немыслимых туфлях по бетонному полу, улыбаясь фотографам.

А я искалаглазами машину отца.

Помню, какон выходил уже в гоночном комбинезоне, и его взгляд сразу же находил меня втолпе. Он улыбался — не широко, не для камер, а только для меня. Одним уголкомгуб. И подмигивал.

Это быланаша традиция. Наш секретный ритуал удачи.

Бабушка позволяла мне подойти, но ненадолго. «Пусть сосредоточится, Лорейн», — говорила она, но отец всегда успевал присесть на корточки, сравняться со мной по росту и прошептать что-то важное. А иногда просто: «Я люблю тебя, крошка».

Потомначиналась гонка, и мир сужался до рева двигателей, визга тормозов,комментариев диктора, которые терялись в общем шуме. Я вцеплялась в рукубабушки и не могла оторвать взгляд от трассы. Каждый поворот казалсяиспытанием. Каждый обгон — победой. Каждый круг приближал отца к финишу или копасности, и я ещё не знала, что между ними такая тонкая грань.

Помню егопервую победу. Мне было шесть. Он поднялся на высшую ступень подиума,шампанское пенилось и брызгало во все стороны, гимн играл так громко, что уменя закладывало уши. Отец стоял там, в лучах солнца, с кубком над головой, и язнала — он лучший человек на свете.

«Это длятебя, Лори», — сказал он, и я поверила.

Все егопобеды были для меня.

Формула-1 тех лет не имела ничего общего стой Формулой, что мы знаем сейчас.

Это быладругая эпоха. Дикая, романтичная, смертельно опасная. Машины были быстрее, чемсистемы безопасности. За два десятилетия произошло четыре фатальных аварии. Мнебыло одиннадцать, когда случился «самый чёрный день для автогонок».[1]Отец тогда уже ушёл из Формулы, но это всё равно оставило отпечаток в моёмсердце. Ведь он так много рассказывал мне о Сенне и его противостоянии сПростом.

И все этопринималось как неизбежность, как цена за право гнаться на пределе возможного.

Я помнюболиды тех лет — угловатые, агрессивные, покрытые логотипами сигаретныхбрендов. Табачные компании правили паддоком, а их деньги пахли дымом иамбициями. В боксах курили все — механики, инженеры, сами гонщики междусессиями. Шампанское лилось рекой не только на подиуме, но и в моторхоумах: догонки, после гонки, между гонками.

Это был мирмужчин, которые не боялись смерти. Или делали вид, что не боялись.

Отец любил те времена. «Настоящие гонки», — называл он их с ностальгией в голосе, когда годы спустя мы смотрели современные Гран-при. «Сейчас всё стало безопаснее, умнее. Но дух... Дух ушел».

Я не былауверена, что дух важнее жизни. Но я понимала, что он имел в виду.

Формула-1конца восьмидесятых, начала девяностых была последним вздохом эры, когда героибыли по-настоящему героями. Когда сесть за руль означало не просто карьеру, авызов судьбе. Когда каждый старт был прыжком в неизвестность, а каждый финиш —маленьким чудом.

Мой отецвыжил в той эпохе. Стал чемпионом. Вышел из неё целым, с кубками и шрамами, ститулами и воспоминаниями. А я росла в тени этой славы, впитывая мир автоспортакак воздух, как нечто естественное и неизбежное.

Но все же выбрала другой путь.

Но гонкиостались во мне. Они никуда не делись.

Даже сейчас,когда я закрываю глаза, я слышу тот гул. Тот пронзительный крик двигателей,который разносился по Монако в жаркий майский день. Я вижу красно-белую машину,входящую в поворот у казино. Я чувствую руку бабушки в своей ладони. Я помнювзгляд отца — сосредоточенный, решительный, бесстрашный.

И, может быть, именно поэтому, много лет спустя, когда я сама снова окажусь в центре мира гонок, я буду помнить ту простую истину, которую знали люди Формулы тех лет:

Скорость —это всегда сделка с судьбой. И расплата наступает тогда, когда ты меньше всегоеё ждёшь.

Глава 1

Абу-Даби. Яс Марина. Последняягонка сезона

Я никогда не думала, что счастье может бытьтаким физически ощутимым. Оно разливалось в груди теплом, покалывало кончики пальцев,заставляло улыбаться без причины. Или с причиной. С очень важной причиной.

Я, наконец, приняла решение.

Лифт качнулся, унося меня к моему номеру на6-м этаже отеля Yas Viceroy, и я смотрела на свое отражение в зеркальныхдверях. Слегка растрепанные волосы, румянец на щеках — не от жары, а отволнения. Платье, которое я надела утром, уже не казалось достаточно хорошимдля сегодняшнего вечера. Для того, что я собиралась сказать.

Гонка закончилась полтора часа назад. Трибуныопустели, но гул все еще стоял в ушах — или это было биение моего собственногосердца? Я видела финиш. Видела, как его машина пересекла финишную черту первой.Сезон закончился именно так, как должен был закончиться. Но была ли я радаэтому? Конечно да — как иначе.

Но теперь начнётся что-то новое.

Лифт мягко остановился, двери беззвучноразошлись. Коридор отеля был пуст и прохладен, кондиционеры тихо жужжали,создавая контраст с дневной жарой Абу-Даби. Мои каблуки утопали в толстом коврес геометрическим узором. Я прошла мимо нескольких дверей, досталакарточку-ключ, и замок щелкнул с приятной мягкостью.

Номер встретил меня темнотой и прохладой. Яне стала включать верхний свет, только настольную лампу у кровати. Мягкоесияние разлилось по комнате, отразилось в огромных панорамных окнах, закоторыми было уже темно. Где-то внизу, на трассе, еще продолжалась суета.

Я сбросила туфли и прошла босиком к ваннойкомнате. Включила свет над зеркалом и осмотрела себя. Макияж чуть потек от жарыи эмоций. Волосы нужно было привести в порядок. Платье — определенно нужнодругое платье.

Я выбрала то, что привезла специально длясегодняшнего вечера. Черное, с открытыми плечами. Элегантное, но не вызывающее.Я хотела выглядеть уверенной, но не агрессивной. Хотела, чтобы он увидел меняне как адвоката Лорейн Ливингстон, не как дочь Джона-Марка, не как частьсделки…

Я стянула дневное платье через голову,повесила его на плечики и на секунду замерла перед зеркалом в одном белье.Смотрела на свое отражение — тридцать пять лет, тело, которое я держала вформе, кожа, на которой ещё не было следов времени, но уже не было наивностиюности. Я была взрослой женщиной. Я знала, что хотела и что делала.

Или мне так казалось.

Телефон вибрировал на тумбочке. Я не сталапроверять. Сообщений было слишком много — поздравления, вопросы, просьбы окомментариях. Журналисты уже строчили заголовки. Соцсети взрывались. Но этомогло подождать. Всё могло подождать до завтра.

Сегодня был только этот вечер. Только этотужин. Только мы.

Я надела платье, застегнула молнию на боку,поправила ткань на бедрах. Подошло идеально. Я вернулась в ванную, смылаостатки макияжа, нанесла новый — легкий, естественный. Подвела глаза, накрасилагубы нейтральным оттенком розового. Собрала волосы в низкий пучок, выпустивпару прядей у лица. Сбрызнула запястья духами — тонкий аромат жасмина исандала.

Посмотрела на часы. Семь сорок. Ужин былназначен на восемь, в ресторане на крыше отеля. Приватный столик, который язабронировала неделю назад. Вид на трассу, на залив, на закат. Идеальное местодля идеального вечера.

Я представила, как это будет. Как я скажу то,что хочу сказать. Как он посмотрит на меня. Что он ответит. Сердце забилосьбыстрее, и я улыбнулась своему отражению.

«Ты справишься, Лори», — прошептала я.

И в этот момент в дверь постучали.

Я вздрогнула. Это было неожиданно — слишкомрано. Может, консьерж что-то принес? Или горничная? Хотя я вывесила табличку«Не беспокоить».

Стук повторился. Более настойчивый.

Я прошла к двери, посмотрела в глазок.

Отец.

Он стоял в коридоре, и одного взгляда на еголицо было достаточно, чтобы мое счастье дало трещину. Он выглядел...неправильно. Осунувшимся. Постаревшим. Его обычно спокойные глаза метались,челюсти были сжаты. Он больше не стучал, просто стоял и смотрел в камеруглазка, словно знал, что я смотрю на него.

Что-то случилось. Я открыла дверь.

— Пап?

Он вошел, не дожидаясь приглашения, и закрылдверь за собой. Его движения были резкими, механическими. Он не смотрел на меня— смотрел куда-то сквозь меня, в пустоту за моей спиной.

— Пап, что...

— Лори. — Голос хриплый, будто его душили. —Лорейн, мне нужно... Я должен тебе сказать...

Тепло в груди резко пропало.

— Что случилось?

Я не дышала. Не моргала. Просто стояла исмотрела на отца, пытаясь понять смысл слов, которые не складывались впредложения, не превращались в реальность.

— Как... как это...

— Не знаю. Полиция еще выясняет. Но... — Онсделал шаг ко мне, взял за плечи. Его руки дрожали. — Лори, слушай менявнимательно. Сейчас сюда придут. Они будут задавать вопросы. Тебе нужно...

— Нет. — Я отшатнулась. — Нет, это ошибка.Это не может быть правдой. Я только что... мы только что...

— Лорейн!

Он повысил голос, и я замерла. Отец никогдане кричал на меня. Никогда.

— Это правда, — сказал он медленно, глядя мнев глаза. — Полиция уже внизу. Они ждут тебя.

Комната поплыла. Стены, окна, кровать саккуратно разложенным на ней покрывалом — все потеряло четкость. Я схватиласьза спинку кресла, пытаясь удержать равновесие.

— Мне нужно... мне нужно спуститься. Мненужно увидеть... я должна быть там...

— Нет. — Отец перехватил мою руку. — Нельзя.Там... Лори, тебя не пустят. А они ждут. Им нужно поговорить с тобой.

— Почему? — Мой голос звучал чужим, высоким,истеричным. — Почему со мной?

Отец не ответил. Просто смотрел на меня стакой болью, что мне захотелось закричать.

— Пап, что происходит?

— Одевайся. Возьми что-нибудь. Кофту. Тебебудет холодно.

Я не понимала, о чем он говорит. Холодно? В Абу-Даби?В этом душном, раскаленном городе?

Но я послушалась. Механически взяла кардиган,накинула на плечи. Отец протянул мне сумочку, и я взяла ее, не думая. Наделатуфли — не те, что приготовила для ужина, а дневные, удобные.

Ужин.

Я должна была быть на ужине через пятнадцатьминут.

А теперь я шла неизвестно куда, с отцом,который вел меня за руку, как маленькую девочку.

Лифт. Коридор. Вестибюль.

Почему-то вокруг было много людей,журналистов. Они, видимо, ещё не успели разъехаться после гонки. И теперь поймали настоящую сенсацию, шанс, который мог оказаться единственным в карьере.

Они оборачивались. Я видела их лица краемглаза — любопытство, шок, сочувствие? Или мне казалось? Всё было нереальным,как во сне, где ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться.

Отец вел меня через холл, мимо ресепшена, кслужебному коридору. Мы скользнули в дверь с табличкой «Только для персонала»,прошли по длинному коридору и вышли почти у паддока.

Там я сразу же заметила двоих мужчин. Одинбыл арабской внешности, другой европеец. Оба в строгих костюмах, оба с серьезнымилицами.

— Мисс Ливингстон? — один из них сделал шагвперед. Акцент — местный, но английский безупречный. — Я детектив АмирАль-Нуайми. Это мой коллега. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Я открыла рот, но звука не последовало.

— Может, дадите ей минуту? — Голос отца былрезким, почти грубым. — Она только что узнала...

— Мистер Ливингстон, мы понимаем, — второйдетектив говорил мягче, с британским акцентом. — Но время имеет значение. Чембыстрее мы поговорим с мисс Ливингстон, тем лучше.

Они провели нас в небольшую комнату на второмэтаже над боксами — видимо, переговорную или офис менеджера. Стол, несколькостульев, вода в графине. Детектив Аль-Нуайми указал мне на стул, и я села. Отецсобирался сесть рядом.

— Мистер Ливингстон, нам нужно поговорить свашей дочерью наедине.

— Ни за что.

— Пап, все в порядке. — Я не знала, откудавзялся этот голос — спокойный, контролируемый, профессиональный. Голосадвоката. — Я могу...

— Лори...

— Подожди снаружи. Пожалуйста.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, потомкивнул и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и я осталась наедине сдвумя детективами.

Детектив Аль-Нуайми сел напротив, открылпланшет. Второй, который так и не представился, остался стоять у стены,скрестив руки на груди. Они смотрели на меня внимательно, изучающе.

Я тоже умела смотреть так. Я провела достаточнодопросов в зале суда. Я знала эту игру.

Но почему-то сейчас я чувствовала себя неадвокатом, а подозреваемой.

— Мисс Ливингстон, — детектив Аль-Нуайминачал мягко, — мы хотели бы уточнить несколько моментов о сегодняшнем вечере.Где вы были после окончания гонки?

— В... я была на трассе. Потом поднялась ксебе в номер. — Мой голос звучал ровно. Слишком ровно.

— Когда именно вы покинули трассу?

— Не знаю. Примерно в половине седьмого.Может, чуть позже.

— Вы были одна?

— Да.

— С кем вы планировали встретиться сегоднявечером?

Я замолчала. Вопрос прозвучал обыденно, но внем была ловушка. Я чувствовала ее, хоть и не понимала, в чем именно оназаключалась.

— У меня был... ужин, — сказала я осторожно.— Я планировала поужинать.

— С кем? — сказал он более настойчиво.

Я не ответила.

Детектив Аль-Нуайми наклонился вперед, его темныеглаза не отрывались от моего лица.

— Мисс Ливингстон, какие отношения вассвязывали с ним?

Вопрос завис в воздухе. Мое сердце билось такгромко, что я была уверена — они слышат его.

— С кем? — выдавила я, наконец.

Детектив Аль-Нуайми откинулся на спинкустула. Выражение его лица не изменилось, но что-то блеснуло в глазах.Понимание. Или подозрение.

— А это имеет какое-то значение? — спросил онтихо.

Полтора года назад

.

Глава 2

Лондон

Кафельная плитка холодила ноги даже через подошвы туфель. Лори сидела в кабинке туалета, держа телефон так крепко, будто он мог соскользнуть и разбиться, и вместе с ним разобьется все, что сейчас происходило на экране. Белые наушники-капельки терялись в волосах цвета темного меда, костюм Armani безнадежно помнется — но какое это имело значение, когда №97 шел третьим, отставая всего на две секунды?

Ле-Ман. Девятнадцатый час гонки.

Где-то там, в этом хаосе из воды, скорости и измождения, был он.

Комментаторы перебивали друг друга то по-английски, то по-французски, их голоса перемежались с треском помех. Она улавливала обрывки фраз: «...сложные условия... видимость почти нулевая... несколько машин уже сошли... лидирующая тройка держится, но...»

Камера переключилась на пит-лейн. Команды суетились под навесами, механики в дождевиках склонились над мониторами. Лори пыталась разглядеть цвета, знакомый логотип на комбинезонах. Пыталась понять, все ли в порядке, идет ли все по плану.

Руки дрожали от волнения.

Каждый поворот — потенциальная катастрофа. Каждый обгон — риск. А 24 часа Ле-Мана были самым страшным испытанием. Двадцать четыре часа непрерывного ужаса, растянутого во времени, где усталость убивала быстрее, чем скорость.

— Давай, давай, давай, — прошептала Лори, дыхание участилось, когда зелено-белый болид нырнул внутрь шиканы.

Обгон.

Теперь он шел вторым.

Сердце ухнуло вниз, в живот, разлив там знакомое тягучее тепло — смесь страха и восторга, которую она научилась распознавать еще в детстве. Чувствуя, как земля дрожит под ногами от рева моторов. Как время растягивается в тот момент, когда болид проходит мимо — и схлопывается обратно, оставляя только свист в ушах и привкус адреналина на языке.

«Это не любовь, — сказала ей когда-то мать. — Это зависимость. От скорости, от опасности, от мужчин, которые живут на грани».

Может, мама была права.

— Внимание, код желтый, код желтый! — голос инженера из трансляции заставил Лори вжаться спиной в холодную стену кабинки. Камера переключилась на дымящуюся машину у барьеров. Не №97. Слава богу, не его.

— Лорейн!

Стук в дверь заставил ее подскочить.

— Ты там?

Голос Кейт, ее ассистентки. Резкий, встревоженный.

— Да, — выдавила Лори, судорожно нажимая паузу на видео. — Минуту.

— Слушание начинается через пять минут! Судья Харингтон уже на месте. Адвокаты ответчика тоже. Где тебя носит?

Лори закрыла глаза, глубоко вдохнула. Выдохнула. Еще раз. Профессионал. Она была профессионалом. И не могла позволить личной жизни мешать работе. Не могла показать слабость. Особенно сейчас, когда на кону стояло так много.

— Иду, — сказала она, вытаскивая наушники и пряча телефон в сумку.

Проведя пальцами по юбке, разглаживая несуществующие складки, Лори вышла.

Бледная. Круги под глазами, которые тональный крем скрывал лишь наполовину. Губы сжаты в тонкую линию.

Она выглядела так, будто не спала несколько ночей.Что было правдой.

Последние три дня она почти не спала. Готовилась к слушанию, перечитывала документы, репетировала речь. И параллельно следила за квалификацией в Ле-Мане, за первыми часами гонки, за каждым чертовым сообщением из команды. Телефон разрывался от уведомлений — новости, обновления, фотографии с трассы.

А еще его сообщения. Короткие, между сменами за рулем:

"Все нормально. Не волнуйся".

"Дождь усиливается. Но мы справимся".

"Думаю о тебе".

Последнее пришло четыре часа назад. С тех пор — тишина. Он был за рулем.

Кейт стояла в своем строгом сером платье, с планшетом в руках и выражением праведного гнева на лице. Она была на пять лет младше ее, но иногда вела себя так, будто была старшей сестрой.

— Ты в порядке? — гнев сменился беспокойством, когда она разглядела лицо Лори. — Ты выглядишь...

— Нормально. — Она прошла мимо нее к раковине, открыла кран, плеснула холодной водой в лицо. — Просто нервничаю.

— Из-за дела?

Лори не ответила. Достала из сумки помаду, быстро подкрасила губы. Проверила волосы — низкий хвост, ни одна прядь не выбилась. Она должна была выглядеть безупречно.

— Лорейн, — Кейт подошла ближе, понизила голос, — я знаю, что у тебя сейчас... личные обстоятельства. Но это дело — оно важное. Клиентка рассчитывает на тебя. Пресса следит за каждым шагом. Если мы...

— Я знаю. — Она обернулась к ней, и Кейт замолчала, увидев выражение ее лица. — Я не подведу. Никогда не подводила. И сейчас не собираюсь.

Кейт кивнула, но скептицизм в ее глазах никуда не делся.

Они вышли из туалета в коридор. Высокие потолки, мраморный пол, отполированный до блеска. Люди сновали туда-сюда — адвокаты с папками, клиенты с напряженными лицами, журналисты с камерами. Здание суда в разгар дня было похоже на улей.

— Судья Харингтон уже вызвал вас дважды.

— Харингтон всегда всех вызывает дважды, это его способ показать власть, — Лори забрала планшет, пробежалась глазами по записям. Дело Клермонт. Жена — актриса второго плана, муж — продюсер с деньгами и связями. Трое детей, особняк на юге Франции, две собаки и договор о неразглашении, который она собиралась разорвать в клочья. — Что там с нашим финансовым экспертом?

— Он готов подтвердить наличие офшорных счетов…

— Отлично.

Они шли по коридору, Кейт семенила рядом, диктуя последние детали, а Лори уже трансформировалась. Она чувствовала, как что-то щёлкает внутри — переключатель, который превращал её из женщины, тайком смотрящей гонки в туалете, в Лорейн Ливингстон, адвоката, которого боялись все бракоразводные юристы Лондона.

Но когда двери зала суда распахнулись, и она шагнула внутрь — безупречная, уверенная, смертельно опасная в своём костюме — где-то в кармане пиджака тихо завибрировал телефон.

Одно сообщение.

Она не смотрела на экран. Не нужно было. Она знала, что там — эмодзи в виде флага, больше ничего. Их код.Я цел. Я всё ещё здесь. Я всё ещё люблю тебя.

Лори положила руку на стол, разложила документы и посмотрела на противоположную сторону процесса холодным, оценивающим взглядом. На адвоката мужа, который думал, что сможет её переиграть. На самого мистера Клермонта, самодовольно откинувшегося на спинку стула.

— Ваша честь, — её голос был ровным, спокойным, без единой трещинки, — защита готова представить доказательства сокрытия активов ответчиком на общую сумму двадцать восемь миллионов долларов.

Три часа спустя она стояла на ступенях здания суда, окружённая журналистами.

Микрофоны тыкались в её лицо со всех сторон. Камеры вспыхивали, ослепляя. Вопросы сыпались один за другим, перекрывая друг друга.

— Мисс Ливингстон, как вы прокомментируете решение суда?

— Довольна ли ваша клиентка результатом?

— Это ваша пятая подряд победа в делах о разводе знаменитостей. Что вы скажете критикам, которые называют вас «разрушительницей браков»?

Лори подняла руку, и шум немного стих. Не полностью, но достаточно, чтобы её услышали.

— Сегодня справедливость восторжествовала, — сказала Лори, глядя прямо в камеры. Голос спокойный, уверенный, без тени сомнения. Отработанный годами тон. — Моя клиентка получила то, что заслуживала по закону. Ни больше, ни меньше. Это не вопрос разрушения браков. Это вопрос защиты прав женщины, которая посвятила двадцать лет своей жизни отношениям и заслуживает соответствующей компенсации.