– Здесь, на севере, может быть! – Бернгард вспомнил ту минуту, когда вырвал руль из рук Гаральда Торвика. – Здесь есть дикие, необузданные натуры, которые, не задумавшись, поставят на карту даже собственную жизнь и счастье, когда речь идет о том, чтобы погубить врага. Я знаю такие примеры.
Он все еще не оборачивался, иначе заметил бы, что в душе человека, стоявшего в нескольких шагах от него с ружьем в руках и готового спустить курок, происходило что-то ужасное. Этот человек, родившийся в высших кругах общества и всю жизнь связанный с ним образованием и воспитанием, был весь охвачен стихийным порывом, демонической силой, перед которой умолкал рассудок. Его глаза метали молнии; песня гибели и уничтожения звучавшая здесь в шуме бешеного потока, нашла дорогу к его ушам.
– Да, мы, цивилизованные люди, не знаем этого, – сказал он, причем его губы дрогнули как будто злой насмешкой. – Но некоторые из нас тоже поднимаются сюда, в Исдаль, и ищут ответа на свои вопросы в рунах судьбы. Одному они предскажут жизнь, другому – смерть. Никто ведь не знает, насколько он близок к смерти, не правда ли?
– Довольно нам играть комедию друг перед другом! – раздраженно произнес Бернгард. – Почему вы не говорите прямо? Вы знаете, что здесь случилось, иначе я не могу объяснить себе ваши слова. Вам известно место, где умер мой отец.
– Место, где умер Иоахим? – повторил Зассенбург, явно озадаченный. – Я знаю, как он умер, но где?.. Неужели это было здесь, в Исдале?
– Здесь, возле рунного камня; я нашел его в луже крови.
Альфред вздрогнул; рука, державшая ружье, медленно опустилась, и дуло направилось в землю.
– Я сказал вам тогда, что не знаю, где это было, – продолжал Бернгард. – Для меня было мучением говорить об этом, но здесь я не в силах лгать. Да, мой отец прочел смерть в этих рунах и собственной рукой привел в исполнение приговор судьбы.
Зассенбург не отвечал; он отступил на несколько шагов назад, и злое выражение на его лице сменилось ужасом. Он не отрывал взгляда от подножия камня, будто видел там друга своей юности с пулей в сердце; потом ружье выскользнуло из его руки и упало на землю.
Оба молчали; наконец Зассенбург спросил сдавленным голосом:
– Почему вы не сказали мне об этом сразу?
– Я думал, что вы знаете. Как видите, это место имеет для меня особое значение. Я часто бывал здесь и сегодня пришел, чтобы проститься. Теперь я ухожу навстречу жизни, следовательно, надо расстаться с этими местами, напоминающими о смерти. Мой отец был вашим другом, самым любимым, как вы мне говорили, значит, и вы прольете по нем здесь слезу. Прощайте, принц Зассенбург!
Бернгард бросил еще один тяжелый и мрачный взгляд на камень и венок у его подножия, потом наклонил голову, прощаясь, и ушел.
Зассенбург остался один; он все еще стоял на том же месте, и на его лице отражался ужас, когда он тихо произнес:
– Не твой ли голос удержал меня, Иоахим? Отец и сын оба умерли бы на одном месте – это было бы слишком! Так вот где ты нашел желанный покой!
Он медленно подошел к скале, и его взгляд словно впился в выветрившийся камень с таинственными знаками. Кругом по-прежнему бушевала и шумела вода; может быть, это был тоже один из тех роковых часов, когда загадочная надпись вдруг становилась понятной для «посвященных».
Долго, очень долго стоял так принц; наконец он отвернулся, и не то горькая, не то презрительная улыбка появилась на его губах.
– Второй несчастный случай на охоте в Исдале, – пробормотал он, как бы отвечая говорившему в его душе голосу. – Никто не поверит. Я не хочу, чтобы вы считали меня трусом, не хочу, чтобы вы судили и рядили обо мне; найдется и другой путь.
Он поднял ружье с земли и порывистым движением швырнул его далеко от себя в пенящийся Ран. Несколько секунд ружье было еще видно, а потом оно погрузилось в пучину водоворота.
Тем временем Бернгард дошел до выхода из Исдаля и углубился в лес. Скалистая долина с ее воспоминаниями о смерти сомкнулась за ним. Сколько раз эти воспоминания мучили его, сколько раз вставала перед ним грозная, манящая к себе тень, но сегодня мертвый отец спас своего сына!
25
На следующий день в Рансдале ходили две новости, являвшиеся настоящими событиями в этом местечке.
Первый повод к удивлению преподнес Альфгейм. Внезапно уехал барон Гоэнфельс со своей дочерью – его вызвали по важным политическим делам. Это было совершенно понятно ввиду положения министра, но тем страннее показалось то, что принц Зассенбург остался в Альфгейме, а не уехал вместе с гостями, как это было решено ранее. Матросы «Орла» утверждали совершенно определенно, что принц помолвлен с баронессой фон Гоэнфельс, почему же теперь он отпустил одних невесту и будущего тестя? Они даже не воспользовались яхтой принца, а поехали в экипаже через горы на береговую пристань и там сели на пассажирский пароход. Эта новость заставила всех делать разные предположения.
Вторая новость поразила рансдальцев гораздо сильнее, потому что касалась их пастора и его дочери, помолвка которой была расторгнута. Это было неслыханным делом в здешних местах, где за торжественным обручением неизменно следовала свадьба. Бернгард возвращался на родину и опять поступил на флот, а Гильдур Эриксен отказалась следовать за ним. Она не пожелала покидать свою родину, а намеревалась жить в Эдсвикене, как ей было обещано, и так как жених настаивал на своем решении, то она вернула ему свое слово. Так пастор сам рассказывал матери Гаральда Торвика, и никто не сомневался в правдивости этого объяснения, но все были на стороне Гильдур.
Все рансдальцы считали оскорблением, что человек, которого они приняли здесь как своего, опять покидает их, а его возвращение на службу не могли понять вообще. В Эдсвикене он был сам себе хозяином и мог, сколько душе угодно, кататься по морю на собственной яхте. Сразу видно чужую кровь, которая не годится для здешних мест! Гильдур совершенно права, что не хочет уезжать с ним в чужие края, к его высокомерной родне, которая лишь один раз снизошла до посещения пастората. А министр вообще не пришел; для него невеста его племянника не существовала. Дочь рансдальского пастора была не слишком хороша для того, чтобы на нее смотрели знатные родственники ее мужа; но у нее голова была на месте, и она показала всей этой компании, что богатство и знатность ничего не значат в глазах гордой норвежской девушки; она швырнула все это им под ноги.
Всеобщее негодование обратилось на Бернгарда Гоэнфельса; впрочем, он не видел и не слышал этого, так как не выходил из Эдсвикена. Все его время занимала подготовка к предстоящему отъезду и распоряжения по имуществу, оставшемуся здесь. Он хотел сначала ехать в Киль, где надеялся застать Курта, потому что «Винета» стояла в гавани в ожидании следующего приказания.
Христиану Кунцу было сказано, что он со своим хозяином поедет домой не на «Орле», а на «Фрее». Во время этого переезда оба матроса-норвежца еще оставались на службе, а затем они должны были вернуться на родину с первым пароходом. Услышав такое известие, Христиану хотелось громко крикнуть от восторга, но серьезное лицо его капитана показало ему, что такое поведение будет здесь неуместно; поэтому ему пришлось довольствоваться счастливой улыбкой. Но когда он вышел из дома, то не мог больше сдерживать свою радость; увидев «Фрею», он перекувыркнулся через голову, чем поверг в ужас и оцепенение Олафа и Нильса, к которым его послали с приказанием подготовить судно к отплытию.
Было пасмурное, холодное утро. На пристани стоял Гаральд Торвик со штурманом, занявшим его место на «Орле». Яхта принца уже стояла под парами, команда находилась на палубе, и от берега только что отошла лодка с прислугой принца; две другие лодки стояли в ожидании.
– Вы уходите непременно сегодня? – спросил Торвик. – Будет буря, вероятно, вскоре после полудня, а к вечеру – точно.
– Да, с пристани уже подают сигналы, – ответил штурман, – капитан еще утром сообщил об этом в Альфгейм, но получил ответ: «Отъезд в десять, как было назначено».
– Вот как? А куда, собственно, вы направляетесь?
– Просто в море. Когда капитан был вчера в Альфгейме, принц сказал, что несколько дней хочет провести в море, а потом вернется назад в Альфгейм.
Гаральд собирался что-то сказать, но в этот момент появился капитан, также находившийся на берегу, и, отвечая на поклон своего бывшего штурмана, на ходу сказал:
– Здравствуйте, Торвик. Мы собираемся плыть, а между тем надвигается буря.
– Совершенно верно, господин капитан! – Гаральд внимательно посмотрел на небо, покрытое тяжелыми тучами. – В море будет плоховато.
– И я так считаю, но принц вбил себе в голову уйти непременно сегодня и не хочет слушать никаких возражений. Остается только повиноваться. Прощайте, Торвик!
Капитан знаком подозвал штурмана и вместе с ним сел в лодку, которая и доставила их на борт.
Торвик направился в пасторат, чтобы проститься перед отъездом. Он тоже уезжал сегодня на пароходе местного сообщения, отплывавшем в полдень, но доходившем только до береговой станции; тут Гаральд предполагал переночевать, потому что пароход на Берген прибывал только утром следующего дня. Он застал дома одного пастора; Гильдур ушла в Лангнес навестить семью, в которой был болен муж-рыбак. Она привыкла ходить к прихожанам своего отца, нуждавшимся в помощи и утешении. Пастор принял уезжающего ласково, но был очень молчалив и невесел. Он очень радовался предстоявшему браку дочери с Бернгардом, соответствовавшему всем его желаниям и крушение его надежд подействовало на него угнетающе. Гаральд попросил передать Гильдур его поклон и вскоре распрощался.
Когда он выходил за дверь, «Орел» отплывал. Зоркий глаз Торвика узнал принца, в одиночестве стоявшего на верхней палубе и смотревшего на рансдальские горы, где находился его Альфгейм; он смотрел так долго, так пристально, точно прощался с этими местами; а между тем ведь через несколько дней он собирался вернуться туда. Стройное белое судно быстро разрезало волны и его прежнему штурману, вероятно, вспомнилось, почему он занял тогда это место; из его груди вырвался тяжелый вздох. После своего богатого последствиями разговора Гаральд не виделся с Гильдур и даже не знал, как она переносит разлуку, вызванную, очевидно, исключительно его разоблачениями. Впрочем, он не раскаивался; он сделал то, что считал своим долгом, но все же не в силах был уехать не простившись. Она должна была уже возвращаться домой, он не мог разминуться с ней, и после недолгих раздумий он пошел по дороге вдоль берега.
Лангнес находился на расстоянии получаса езды от Рансдаля. Он состоял всего из четырех-пяти домиков, расположенных у небольшой бухты. Недалеко оттуда на мысе стоял сигнальный шест – указатель для возвращавшихся домой лодок; вокруг него были нагромождены камни для его укрепления. На одном из этих камней сидела Гильдур и смотрела на фиорд. Она так углубилась в свои мысли, что заметила подошедшего Гаральда, лишь, когда он около нее остановился.
– Я только что был у твоего отца, – начал он неуверенным голосом. – Он сказал мне, что ты пошла сюда, и я подумал… Мне хотелось видеть тебя, потому что я сегодня уезжаю.
Гильдур приветливо протянула ему руку.
– Поезжай с Богом, Гаральд! Счастливого пути!
Торвик, видимо, не ожидавший этого, пытливо посмотрел на нее. Всякий другой человек едва ли заметил бы в ней какую-нибудь перемену, только ее лицо казалось бледным и усталым, как будто после бессонной ночи. Но Гаральд увидел мрачную тень в глазах любимой девушки, всегда веселых и ясных, и заметил горькое выражение ее губ. Его не обмануло ее спокойствие, и он, почти робко взяв протянутую ему руку, произнес:
– Я думал, что ты навсегда лишишь меня своей дружбы. Я ведь причинил тебе столько горя.
– Да, – просто ответила девушка.
– Может быть, мне следовало лучше промолчать, но ты и сама заметила бы, наконец, что сердце Бернгарда где-то совершенно в другом месте, а между тем вы были бы уже мужем и женой. Впрочем, может быть, ты стерпела бы это и примирилась?
– Неужели ты в самом деле так думаешь?
– Нет! Я знал, что ты прогонишь его, и ты хорошо сделала, потому что этот брак был бы для тебя сплошным испытанием. Бернгард совсем не такой, как мы, а мы не такие, как он. Он вернулся, это правда, но жить с нами этот барон Гоэнфельс не в силах. Он годится только для своего флота, где может бороться и завоевывать себе положение; он хочет завоевать положение в обществе, как его дядя, – да, вероятно, так и будет, – и если для этого придется послать к черту свободу, это не огорчит его. Здесь, в Рансдале, для него все слишком незначительное; ему здесь тесно; он головой и сердцем там, и раньше или позже, а все равно ушел бы туда.
Гильдур не возражала; она давно знала это, еще со времени приезда Курта Фернштейна, но не хотела признаваться даже самой себе и с тайным страхом отгоняла от себя эту мысль. Любовь Бернгарда к Сильвии только довершила то, что началось уже давно – его охлаждение к Рансдалю. Теперь он освободился, чтобы идти навстречу своему будущему.