Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции

EMMA PONAFIDINE

RUSSIA MY HOME

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2026

Предисловие

В 1911 году, находясь в Санкт-Петербурге, я провел приятный вечер в доме господина и госпожи Понафидиных и хотел бы теперь не только засвидетельствовать сердечность и любезность хозяев дома, но особо отметить старомодную вежливость, мудрость, интеллигентность, терпимость и доброжелательность господина Понафидина. Он подолгу жил в разных странах, но приобретенный жизненный опыт не превратил его в циника, а придал его лицу, манерам и разговору мягкое очарование. Я завидую тем, кто хорошо его знал. Госпожа Понафидина прожила с ним много лет; я же общался с ним всего лишь один вечер. Но этот вечер навсегда остался в моей памяти.

Я очень рад, что госпожа Понафидина написала эту книгу, правдиво нарисовав события, участницей и свидетелем которых она являлась. Обществу необходимы именно такие правдивые истории, если мы действительно хотим узнать правду о России, какой она была раньше, в переходный период, и строить предположения, какой она должна стать. Нам не помогут в этом ни защитники, ни обвинители – необходимы свидетели событий.

Госпожа Понафидина американка, удачно вышедшая замуж за русского дворянина. Понафидины жили в русских городах, в своем загородном поместье, имели опыт жизни в зарубежных столицах. За годы, проведенные в русской глубинке, госпожа Понафидина тесно общалась с чиновниками разных уровней, с представителями различных провинциальных учреждений и органов власти и с мужиками. Эта книга не автобиография, но она дает четкое представление о личности автора. И мы не сомневаемся в правдивости ее свидетельств.

Книга начинается с объявления о начале войны и рассказывает о том, что эта война и ее красное послесвечение означали для автора, ее мужа, сыновей и их окружения. Есть случаи в исторических повествованиях, не нуждающиеся в объяснениях и восклицаниях; факты говорят сами за себя. Именно так обстоит дело с историями, рассказанными автором в этой книге.

В своей книге госпожа Понафидина чрезвычайно интересно рассказывает о городской и деревенской жизни России в начале века до мировой войны, дает возможность близко познакомиться с жизнью крестьян – с их деятельностью, суевериями, взглядами на жизнь. Она особенно подчеркивает тот факт, что правительство было обеспокоено невежеством и бедностью русского крестьянства и принимало меры к улучшению положения основной части населения России.

Госпожа Понафидина говорит об огромных успехах в сфере образования в первые 14 лет нового века, и, пожалуй, самое большое впечатление произвел на меня последний параграф главы 10:

«Что касается неграмотности среди крестьян, то ее показатель резко падал с каждым новым поколением. В 1918 году мой сын Алек, который во время мировой войны служил военным инструктором в нашей волости, обнаружил, что из приблизительно семисот новобранцев-крестьян только шесть-семь человек были неграмотными. Тем не менее ничему так искренне не верят в отношении России, как тому, что крестьяне были неграмотными, а причиной их неграмотности была преднамеренная политика царского правительства».

Эмма Понафидина очень спокойно рассказывает о своей жизни в России во время войны, и именно это придает драматизм повествованию, хотя, по ее мнению, по-настоящему трагические события развернулись уже после войны. Госпожа Понафидина поступила очень мудро, не опустившись до обвинений, понимая, что будет достаточно лишь честно изложить ход событий. А история ее бегства из России вообще не нуждается в приукрашивании.

Нам знакомо высказывание о сумерках перед рассветом, но иногда мы забываем, что рассвет может быть хуже темноты. Сгущающиеся тени войны в России сопровождались полыхающим рассветом революции. Иногда я задаюсь вопросом, понимают ли те, кто говорят о «следующей войне» как о неизбежном событии, что после нее может наступить такая же неизбежность.

Уильям Лайон Фелпс[1]

Введение

Эта книга далась мне с большим трудом. На протяжении многих лет друзья убеждали меня изложить на бумаге воспоминания о моей жизни в разных странах, заполненной необычными событиями. Сыновья тоже уговаривали написать книгу, поскольку из России мы вывезли только то, что могло поместиться в заплечных мешках, и только я могла рассказать о нашей семье; насколько нам было известно, из большой семьи Понафидиных в живых остались всего шесть человек, разбросанных по миру.

Во время революции мы сожгли все документы, дневники и письма, которые могли повредить нам и нашим друзьям, так что приходилось рассчитывать только на мою память.

Помимо этого, существовало еще одно серьезное препятствие. Как выяснилось, одно дело – читать лекции снисходительной и доброжелательной аудитории, которая своим интересом подогревает желание лектора поделиться воспоминаниями, и совсем другое – пытаться изложить то же самое на бумаге. Много раз за последние годы я бралась за написание книги и тут же отказывалась от этого занятия. Наконец наступил день, когда в памяти отчетливо всплыли картины прошлого. Я вновь ощутила очарование Востока, и события, свидетелями которых мы были, а в некоторых играли ведущую роль, предстали перед моим мысленным взором. Вот тогда я начала писать. Закончив работу, я поняла, что уделила слишком большое внимание восточным странам, в то время как мир с возрастающим интересом следит за событиями в России. Исходя из этого, я решила сначала рассказать читателям о своей жизни в России в трагический для нее период истории, начавшийся с поражения империи в мировой войне, оставив первую часть истории моей жизни для следующей книги.

Глава 1

Слепота

Днем в разгар лета 1914 года я сидела за столом в своей комнате, когда в дверях появился запыхавшийся управляющий нашего поместья. Безуспешно пытаясь справиться с волнением, он проговорил дрожащим голосом:

– Барыня, объявили войну! Якова (один из наших слуг, которого убили в начале войны) и меня вызвали, и через час все наши лошади должны быть на сборном пункте в Старом селе.

Сброшенная на наш дом бомба произвела бы на меня меньшее впечатление, чем это известие. Никто из нас не осознавал, что тревожные статьи в газетах на протяжении последних месяцев предвещали войну. Наши лошади, как и работники, находились в разных местах: часть заняты на работах, часть на пастбище, но за невероятно короткое время удалось всех собрать в одном месте. Мы сели в телегу, запряженную тройкой лошадей, и в окружении мужчин и мальчиков, ведущих в поводу лошадей, двинулись к месту сбора, в деревню, находившуюся менее чем в 4 километрах от нас. Завидев нас, крестьяне выпрягали лошадей из плугов и, усевшись верхом, следовали за нами. К нашей процессии примыкали крестьянки на низкорослых лохматых лошадках. Люди были взволнованы, но сохраняли спокойствие; паники не было, как не было мрачных, недовольных лиц. Крестьяне, как и мы, откликнулись на призыв своей страны. На сборном пункте офицеры тщательно осматривали всех лошадей старше пяти лет за исключением племенных кобыл. Прошедших отбор лошадей было приказано немедленно отправить в управление волости, располагавшееся в 20 километрах от сборного пункта. Мы вернулись домой и, как было приказано, сразу нагрузили два воза свежего сена. Жена нашего управляющего, занимаясь готовкой и упаковкой, не переставая плакала. Яков ушел домой в соседнюю деревню. Было около 4 часов пополудни. На дороге, проходившей через наше поместье, появились крестьяне. Некоторые ехали на лошадях к месту сбора. Некоторые, окруженные родственниками и друзьями, направились в Осташков, провинциальный город в 20 милях от нашего поместья.

Два наших старших сына, Георгий и Алек, с двумя работниками, управлявшими возами с сеном, и остальные, кто верхом, а кто ведя на поводу лошадей, направились к месту сбора. Мы немного проводили их. В присутствии матерей и жен, провожавших своих близких, возможно, в последний раз, мне было стыдно проявлять чувства, которые я испытывала к нашим лошадям. Многие из них выросли на моих глазах, и все откликались на мой зов, но один конь, Смелый, был особенно привязан ко мне. Мы знали, что Смелый старше установленного возраста, но по нему этого было не сказать, а кроме того, у нас не было документов, подтверждавших его возраст, поэтому его отобрали для отправки в армию. Он лучше других лошадей знал и любил меня, и, когда ежегодно весной мы возвращались в Бортники из Турции, Смелый, услышав мой голос, радостно ржал. Алек ехал на Смелом, а я шла рядом, и конь нежно трогал меня мягкими губами за руку, словно понимал, что мы прощаемся навсегда. Процессия двигалась очень медленно, поскольку многие пошли провожать своих мальчиков. Опускались сумерки, и, дойдя до леса, мы повернули обратно. В лесу стояла тишина. Высоким соснам, взиравшим на поколения Понафидиных, было суждено, как и многим людям, которых мы провожали, погибнуть в приближающейся страшной войне.

Если бы нам было позволено приподнять завесу и узнать будущее, этот день разбил бы наши сердца. Наши мальчики скрылись из вида в густом сумраке леса. Мой муж, Ока и я вернулись домой, нам предстояло еще очень долго жить втроем. Несмотря на охватившую нас печаль, мы верили, что война долго не продлится.

– Самое большее через три месяца они вернутся, – слышалось со всех сторон.

И ни одной жалобы от крестьян, что они могут потерять лошадей. Девять из наших восемнадцати лошадей забрали на фронт. Окончательный отбор проходил в Осташкове, и я надеялась, что Смелого забракуют, но, когда Алек въехал на нем на площадь, где стояли офицеры, наш старый конь, к сожалению, продемонстрировал такую горячность, так гарцевал и храпел, что привлек внимание отборочной комиссии.

– Этот конь для меня, – услышал Алек восхищенный голос одного из офицеров.

Наш управляющий Карпович, который обещал попытаться вернуть Смелого домой, рискнул обратиться к офицерам:

– Конь красивый, но он старый и не пригоден к военной службе.

Офицер подошел к Смелому, осмотрел его зубы, ноги и, повернувшись к Карповичу, отчитал его за то, что из любви к лошади он готов поступиться верностью и патриотизмом. Таким образом, судьба Смелого была решена.

Той же ночью лошади были отправлены на поезде из Осташкова на фронт – менее чем через 36 часов, как мы узнали об объявлении войны. На следующий день мальчики пароходом вернулись обратно, и тот же пароход забрал рекрутов в Осташков.

В тот день в моей памяти четко запечатлелась одна картина. Поднявшись на небольшой холм, чтобы проводить пароход, мы увидели молодую женщину, с рыданиями бросившуюся на землю. Она обхватила руками большой камень, и от ее рыданий, казалось, содрогалась земля. Мы подошли к ней и попытались найти слова, чтобы успокоить ее. Но что значили какие-то слова! В то время Георгий и Алек могли избежать отправки на фронт: студентов старших курсов университета не брали в армию. Предполагалось, что война будет недолгой, и правительство решило, что не стоит отрывать от учебы старшекурсников. Так что наши сыновья до окончания университета и сдачи выпускных экзаменов были освобождены от военной службы. Георгий объяснил мне, что много думал об этом. Его беспокоило состояние здоровья отца, и он спросил у меня, как я думаю, отразится ли на отце, если они с Алеком сразу после выпускных экзаменов отправятся добровольцами на фронт. Мне показалось, что на какое-то время у меня остановилось сердце. Война слишком близко подошла к нашему семейному очагу. Я сказала Георгию, что в любом случае он должен обсудить этот вопрос с отцом.

Мой муж, слабый и больной, отнесся к этой ситуации так, как всегда поступал в критические моменты. Он сказал мальчикам, что не будет ни отговаривать, ни удерживать их и что был бы глубоко разочарован, если бы они не понимали, что их долг откликнуться на призыв своего императора и страны.

Спустя несколько дней два наших сына поехали в Санкт-Петербург. Георгий и Алек записались на сдачу экзаменов в октябре, после чего Георгий поступал в военную школу, а Алек в авиацию. В таком настроении вся Россия встретила войну. Были забыты все разногласия. Для оказания помощи раненым был создан «Всероссийский союз земств», и Дума на специальном заседании выразила доверие правительству и высказала готовность к сотрудничеству.

Когда наши сыновья находились в Санкт-Петербурге, мы с мужем избегали разговоров о них и их будущем, но никогда не переставали думать о них. Я знаю, что муж мало спал в то время, и вскоре после возвращения сыновей у него ночью случился очень сильный сердечный приступ. В течение нескольких часов мы делали все, чему нас научили врачи, но муж все не приходил в себя. Несколько раз мальчики говорили мне:

– Мама, прекрати, он ушел.

Однако мы продолжали и к утру увидели, что он возвращается к жизни. Наконец муж смог говорить, но очень тихо. Он лежал с закрытыми глазами и медленно, задыхаясь, говорил. Обращаясь к каждому из нас, он говорил, как ему казалось, последние слова, благословляя нас и давая свое благословение Оке, который вернулся в лицей, в Санкт-Петербург. Затем он замолчал и только тихо дышал, и мы решили, что конец близок. Встало солнце, и при свете дня он открыл глаза. Осмотревшись вокруг, муж спросил:

– Эмма, где ты?

Я встала на колени у его кровати, рядом встали сыновья. Мы решили, что он бредит. Я взяла его за руку:

– Я здесь, Петр.

– Где Георгий и Алек?

– Мы здесь, отец.

И вдруг муж властным тоном, словно решив, что мы сделали что-то не то, сказал:

– Почему вы не зажигаете лампу?

Мы переглянулись. Каждый прочитал ужас на лице другого, но никто не произнес ни слова. Муж повторил вопрос, а затем, ломая руки, спросил:

– Я ослеп? О Боже, дай мне силы. Позволь безропотно снести это.

Он не жаловался в течение последующих пяти лет и двух недель, которые прожил в темноте, в темноте, которая сделала еще ужаснее эти и без того страшные годы.

Утром Георгий уехал в город за доктором. Все врачи в Осташкове были заняты, поскольку в больницы уже стали поступать раненые с фронта. Но один врач, который все последующие годы находился рядом с нами в самые тяжелые дни, согласился приехать после вечернего обхода в больнице при условии, что Георгий отвезет его в Осташков к утреннему обходу. Доктору предстояло проехать более 40 миль по труднопроходимой дороге в темноте октябрьской ночи. Уже после полуночи мы услышали звон колокольчиков, и по ступенькам поднялись Георгий и доктор. У нас были все необходимые лекарства на случай сердечных приступов. Доктор осмотрел мужа и сказал, что в дальнейшем нет смысла вызывать врача. Он сказал, что мы должны быть готовы ко всему; смерть может наступить в любой момент, а может, пациент проживет много лет, если ему незамедлительно будет оказываться помощь и осуществляться хороший уход. Главное, следует избегать любых волнений. Простые рекомендации, если учесть возникшие трудности с получением лекарств и годы голода, революции и тревог!

Мы наняли человека, чтобы он читал мужу и оставался с ним, когда я была занята. Кроме того, у нас появился новый управляющий, с которым я проводила много времени. Одного за другим наших управляющих забирали в армию. Менялись и те, кто читали мужу. В ту первую военную зиму и следующее лето с нами оставались английская пара и друг из Америки, тогда как почти все иностранцы покинули Россию.

Наша жизнь сосредоточилась вокруг больного. Мы поместили мужа внизу, в большой солнечной комнате, выходившей на юг; эта комната, ставшая спальней мужа, одновременно была для нас гостиной и столовой. Какими длинными были ночи! Я всегда читала мужу два часа, до пятичасовой утренней дойки, а затем вечером перед сном. Человек, нанятый для чтения, освобождал меня от этого занятия в дневные часы. Вот так и текла наша жизнь, пока революция не лишила нас не только того, кто читал мужу, но также повара и прислуги.

К весне мы поняли, что мир вовлечен в нечто большее, чем недолгая ограниченная война. Всюду ощущалась серьезность положения. В первый год войны Россия понесла большие потери, предпринимая наступления, к которым не была готова и которые приносили только поражения, но были необходимы для того, чтобы ослабить напряжение на Западном фронте. Все военные авторитеты сходятся в том, что наступление русских в Восточной Пруссии в 1914 году изменило ход войны.

Глава 2

Россия становится моим домом

Теперь мы с мужем остались одни. Два старших сына проходили обучение перед отправкой на фронт. Ока учился в лицее. В голову приходили самые мрачные мысли, несмотря на все попытки отбросить их. После долгих лет, проведенных за границей, это ли ждало нас в нашей стране, которую на протяжении трех столетий защищали Понафидины? С тяжелым сердцем я сравнивала счастливое прошлое с грозным настоящим.

Как быть мне, чужой по крови, в критический момент, который, возможно, потребует в жертву моих сыновей? Мои мысли перенеслись в далекое прошлое; я вспомнила историю, которую моя мать рассказывала мне о том июньском дне, когда я родилась в маленькой сирийской деревне, спрятавшейся на склоне Персидской горы. Она поведала мне о набеге курдов и жестоком убийстве молодого сирийского пастуха; о том, как его обезображенное тело под плач и крики женщин было положено во дворик под ее окнами и как на вопрос: «Сколько лет вашей дочери?» – она всегда отвечала: «Не могу сосчитать, но знаю, что в день, когда был убит мой сын, родилась моя дочь».

Эти события были словно предзнаменованием тех трагедий, которые случились в моей жизни, заполненной приключениями и опасностями, и которые сейчас, казалось, достигли апогея.

Я выросла на Востоке. Мой отец, Иосиф Г. Кохран, в течение 25 лет был посланником в Персии. Отец, а много позже мать и другие члены семьи нашли последнее пристанище на маленьком христианском кладбище на склоне горы.

После смерти отца меня отправили в Соединенные Штаты в школу, где поначалу я жила у миссис Самюэль Сикес, а позже у мистера и миссис С.М. Клемент в Буффало. В то время мой единственный брат, доктор Д.Р. Кохран, вернулся из Америки в Персию и, благодаря проявленному мистером Клементом великодушию и помощи Вестминстерской церкви Буффало, основал в городе Урумие первую больницу в Персии. Я мечтала вернуться в Персию, чтобы помогать брату, поскольку в то время он был совсем один, без квалифицированных помощников. Я окончила полуторагодичный курс обучения медицинских сестер, могла работать хирургической сестрой и давать анестезию и, несмотря на несовершенство полученных мною знаний, с искренней благодарностью вспоминала своих учителей в тех глухих местах, куда в грядущие годы забрасывала меня судьба.

После трех счастливых лет, проведенных в Урумие, в 1885 году я вышла замуж за Петра Егоровича Понафидина, в то время генерального консула в Табрице. Для меня это был серьезный шаг. Мой муж и его друзья – первые русские, которых я узнала, а их страна, люди и обычаи были для меня книгой за семью печатями. В то время американцы находились под впечатлением серии статей о России, появившейся в одном из журналов. Они были написаны мистером Джорджем Кеннаном[2].

В своих статьях Кеннан сосредоточил внимание на ярких и точных описаниях ужасов, царивших в переполненных, грязных тюрьмах; на картинах жестокости, с которой ссыльные сталкивались по дороге в Сибирь, и грубого обращения в местах ссылки. Он подметил только отрицательные стороны русской жизни. В России, по его мнению, все было ужасно.

Вот такие чувства я испытывала к России, когда подошла к переломному моменту своей жизни; мои взгляды на эту «варварскую страну» были не более терпимыми, а знания не более обширными, чем у остальных американцев. Накануне свадьбы мой брат принес мне последнюю статью Кеннана и убеждал прочесть ее и серьезно подумать, стоит ли решаться на такой серьезный шаг. Он считал, что еще не поздно отказаться от замужества, если я чувствую, что не могу связать свою судьбу с людьми, живущими в таких условиях. Мой брат с уважением и любовью относился к Понафидину, но считал, что, по всей видимости, он является исключением. Я рада сообщить, что впоследствии брат полностью одобрил мое решение и смог увидеть другие стороны русской жизни.

Бракосочетание должно было состояться в Лондоне, и мы столкнулись с серьезными проблемами: русский, православной веры, и американка, протестантской веры, хотели обвенчаться в Англии, чтобы их брак имел законную силу в трех странах. В результате мировой судья зарегистрировал гражданский брак, церковная церемония проводилась в баптистской церкви, а заключительная часть брачной церемонии – в часовне русского посольства. В то время я не знала русского языка, а мистер Понафидин практически не знал английского. Нам пришлось подготовить его к ответам на вопросы во время церемонии в протестантской церкви, а русский священник знал английский язык и мог обращаться ко мне во время церемонии в русском посольстве.

Глава 3

Путешествие в Бортники

Мы уехали из Англии и после короткой остановки во Франции и Германии добрались до польской границы; передо мной были ворота в неизвестность; незнакомой была страна, непонятной была моя личная жизнь, такая таинственная и немного пугающая. В Санкт-Петербурге нас встречали один из братьев мужа с женой и шурин мужа, князь Шаховской. Эти трое, первые из моих родственников, оказали мне теплый прием, и на протяжении последующих лет я всегда ощущала их любовь и понимание.

Мы должны были провести лето в старинном фамильном имении мужа Бортники в Тверской губернии, расположенном на полпути между Санкт-Петербургом и Москвой. В то время Николаевская железная дорога не имела юго-западной ветки, и в самом центре Европейской России находился большой треугольник, не имевший ни железных, ни других дорог, заслуживающих названия, поэтому около сотни верст нам пришлось ехать на перекладных. Транспортные средства – тарантасы[3] (броски и тряски, по словам мистера Г. Клемента) были настоящими орудиями пыток. Деревянная повозка в форме лодки на длинных дрогах (что-то вроде рессор) могла ехать по дороге с разбитой колеей, по колдобинам и любым естественным препятствиям.

Наш тарантас был запряжен тройкой, которую меняли пять раз по пути следования. Места в повозке не были обиты материей: на них лежали так называемые подушки. Как правило, это были мешки, набитые сеном, которое после нескольких часов тряски имело обыкновение сбиваться в одном углу, так что в конечном итоге пассажир сидел практически на досках. На случай дождя поднимался кожаный или брезентовый верх, и, когда лошади неслись во весь опор, пассажиры подпрыгивали на сиденьях, ударяясь головой о натянутый верх. На первой почтовой станции мы вышли из тарантаса, дожидаясь смены лошадей; у меня болело все тело, и я прихрамывала. Когда мы добрались до последней станции, я уже едва передвигала ноги.

Но были и положительные стороны в этой поездке на почтовых лошадях. Большую часть пути мы проделали ночью. Был июнь, и восхитительные белые ночи давали нам возможность прочесть цифры на мильных столбах, мимо которых мы проезжали. Величественные леса казались более таинственными и красивыми, чем при дневном свете, а спящие деревни вызывали у меня неприкрытый интерес. Несколько часов мы поспали на одной из почтовых станций, чтобы не будить среди ночи тетю мужа, у которой хотели остановиться. В комнате, где мы заночевали, стояли диваны, несколько стульев с жесткими сиденьями и один или два стола. На всех окнах горшки с цветами. Обстановку дополняли висевшие на стене большие часы и иконы в углу комнаты. На станциях всегда был горячий самовар и иногда яйца, но у нас была своя еда, и после ужина мы легли отдохнуть. В комнате всю ночь горела лампа. То и дело входили и выходили пассажиры; кто-то пил чай за столом; кто-то курил; велись разговоры, слышался смех. Ни о каком сне не могло быть и речи.

Зимой такая поездка была истинным удовольствием: снег ровным слоем укрывал неровную дорогу и не было этой ужасной тряски. Впечатление от поездки не могли испортить даже непредвиденные остановки, вызванные снежными заносами и бурями. Закутавшись в шубы, мы сидели на мягком душистом сене и наслаждались картинами зимнего величия русских лесов. Пушистые лапы елей под снежными шапками нависали над дорогой, высокие ели тянулись к небу, создавая непередаваемую по своей красоте картину.