Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции

Глава 7

Медицина

Муж служил в Министерстве иностранных дел, и мы рассматривали наш дом в России как временное жилье. Мы могли, если бы захотели, приезжать в Россию на время отпуска мужа, но поскольку муж всегда служил на Ближнем Востоке, то было невыгодно на короткий срок ездить домой, и в большинстве случаев отпускное время мы проводили в путешествиях. Через восемь месяцев после нашего приезда в Россию муж получил назначение консулом в Багдад.

От самого названия этого города веет романтикой и приключениями, и, хотя мы много лет провели на Востоке, жизнь в Багдаде обещала новые впечатления. Так и случилось. Шли годы. Мы набирались опыта, завязывали отношения. У нас изменилось мнение относительно будущего, появился новый взгляд на международные отношения.

Из-за сильной жары нам предстояло в течение многих месяцев проводить дни в подвале, а ночи на крыше дома, и я плохо представляла себе, как мне удастся вести домашнее хозяйство в этих тяжелых климатических условиях[6].

Кроме того, нам рассказывали страшные истории о скорпионах, ящерицах, змеях, заползающих в дома, а эти представители животного мира никогда не пользовались моей любовью. Но это уже «другая история».

В Багдаде в 1892 году родился наш первенец Георгий. Он стал подарком на день именин мужу и на день рождения мне, поскольку это случилось 12 июля, в День святых апостолов Петра и Павла.

Когда мы вернулись из Багдада, сыну было четыре месяца. Здоровье мужа было сильно подорвано, его сердце не выдержало жаркого климата Багдада. Приступы удавалось снимать, но полностью вылечить сердце не удалось, и оно в конце концов, стало причиной смерти мужа. Мы возвратились из Багдада в ноябре – из тропической жары в русский холод. По мнению врачей, муж должен был пойти на поправку, а вот для ребенка существовал серьезный риск простуды. Однако все опасения были напрасны; это был как раз один из тех вымышленных страхов, которые мы сами себе придумываем, ждем в невероятном волнении и которые, в конечном счете, не сбываются. Возможно, когда-нибудь я напишу книгу о минутах, складывающихся в дни, месяцы и годы, которые тратятся нами на это бесполезное занятие, на трату энергии и нервов. Как правило, я создавала себе трудности заранее, ждала и боялась самого страшного. В данном случае ребенок чувствовал себя прекрасно. Опять оказаться в стране с регулярной сменой времен года после пятилетнего пребывания в Багдаде, в котором было только три периода – жарко, очень жарко, невыносимо жарко, и увидеть снег – что могло быть прекраснее!

Ночью мы бросили якорь в Одессе и утром, выглянув в иллюминаторы, увидели землю, покрытую снегом. Этот зимний одесский пейзаж встретил нас после отъезда в 1889 году, он подействовал на мужа как тонизирующее средство, и с каждым днем ему становилось лучше. Когда мы на поезде доехали до Волочка, где должны были пересесть на почтовых лошадей, уже муж заботился обо мне, поскольку теперь мои силы были на пределе. К счастью, в тяжелые годы мы всегда по очереди «выходили из строя».

Зима была суровой, но снега было меньше, чем обычно; только местами дороги были занесены глубоким снегом. Большие сани на железных полозьях, в которые обычно запрягали почтовых лошадей, были слишком тяжелы для таких дорог, поэтому их заменили на длинные, низкие крестьянские сани без сидений на широких деревянных полозьях. Я сидела, глубоко провалившись в сено, тесно прижав к себе ребенка, и все время боялась, что он задохнется. Почти два дня мы преодолевали милю за милей при непрекращающейся снежной буре. Каждый раз, пока меняли лошадей, муж, отряхнувшись от снега, брал сына на руки. Ребенок, впервые попавший в условия суровой русской зимы, вопреки опасениям врачей, чувствовал себя прекрасно, и мы привезли его домой здоровым, розовощеким и веселым.

Для восстановления здоровья мужа мы оставались в России почти два года. В течение этого времени муж активно занимается проблемами местного крестьянства. Его год за годом избирали в земство, даже в его отсутствие, и, приезжая в отпуск, муж сразу включался в работу. Он очень интересовался вопросами образования и улучшения жизни крестьян. Мужа назначили инспектором школы, пока еще находившейся в нашем имении, и нескольких других школ, расположенных поблизости. Кроме того, он был выборным судьей и присутствовал на заседаниях окружного суда, периодически проходящих в нашем провинциальном городе. Я ходила с мужем на совещания земства и постепенно прониклась крестьянскими проблемами, стала лучше понимать крестьян и отчетливо увидела, что в массе своей они препятствуют любым переменам. С подозрением относясь к любым новшествам, предложенным вышестоящими в их же интересах, крестьяне зачастую мешали осуществлять задуманное своим искренним друзьям, сводя все их усилия на нет.

К примеру, в европейской части России в земствах была хорошо отлаженная медицинская система. В нашей губернии имелись медицинские центры с бесплатной аптекой для бедняков. В каждом центре были врач, медицинская сестра и, как правило, акушерка. Такой центр обслуживал деревни в радиусе 12–15 миль. Земство обеспечивало медицинский центр почтовыми лошадьми, так что крестьянам не приходилось отрывать своих лошадей от работы.

Русские крестьяне, как малообразованные люди во всем мире, больше верили в лечение домашними средствами и в знахарок, которые казались им более знающими, чем профессиональные врачи. Больницы вселяли в них ужас. Меня постоянно осаждали пациенты. Скоро я поняла, что могу многое сделать для них, сотрудничая с врачом, и заставить крестьян поверить в официальную медицину. Я познакомилась с персоналом нашего центра и поняла, как трудно врачам убеждать крестьян в необходимости принимать те или иные лекарства; они упорно не верили в медицину. Таким образом, мы заключили с врачами своего рода договор товарищества, который возобновлялся всякий раз, когда мы приезжали в Россию. В особо тяжелых случаях я шла к врачу и получала инструкцию, как действовать, а врач приезжал при необходимости, или оказывала первую медицинскую помощь, если больного не могли доставить в амбулаторию. В центре было одно место на случай непредвиденных обстоятельств, а также хорошая больница в городе, но потребность в организации небольших больниц, которые уже имели многие земства, становилась все более и более настоятельной; дороги находились в таком плачевном состоянии, что тяжелых больных было опасно везти в больницу. Мы сражались за каждую дополнительную статью расхода, но, наконец, у нас появилась маленькая «северная больница», и теперь уже приходилось постепенно, шаг за шагом, завоевывать крестьян, объясняя и убеждая их в пользе официальной медицины. Расходы по организации больницы лежали на земстве, не считая небольшой помощи от Департамента здравоохранения. Я помню последнюю борьбу на заседании в земстве, на котором рассматривался бюджет больницы. Представители крестьян, превосходившие численно представителей интеллигенции, отчаянно сопротивлялись всему, что, по их словам, было ненужной роскошью. Им казались ненужными большие окна, поскольку они привыкли к маленьким окошкам в избах, расходы на крашеные полы и ванные комнаты на каждом этаже, по их мнению, были неоправданными. Один из крестьян в длинной речи, адресованной моему мужу, представлявшему бюджет, сказал:

– Мы деревенские, а не городские, и не привыкли к таким вещам. Наши родители ходили в русскую баню. У них никогда не было ванн. Они не строили домов с такими большими окнами. И по некрашеным полам ходить ничуть не хуже, чем по вашим дорогим окрашенным. Вам хорошо говорить, но деньги пойдут из наших карманов.

Муж ответил, что все это он просит не для себя. Мы не имеем права пользоваться земской больницей, объяснил он, и платим врачу за каждое посещение, хотя наша доля налога значительно превышает долю крестьянина, поскольку у нас больше земли.

– Я не жалуюсь, так и должно быть. Но хочу, чтобы вы поняли: я настаиваю на ванных комнатах и крашеных полах ради сохранения чистоты и удобства пациентов. Я прошу это ради ваших жен и маленьких детей, поскольку считаю, что все делается ради их пользы.

Потребовались годы, чтобы появилось небольшое здание больницы, построенное нашим кузеном. В ту зиму, когда мы жили дома, началась эпидемия тифа и многих детских инфекционных болезней. Я практически ежедневно с доктором или одна ходила по домам, выполняя все назначения, и видела, с какой готовностью крестьяне подчиняются мне. Мой брат, когда заказывал лекарства в Америке для своей больницы в Урумие, позволял мне вносить в заказ большое количество самых необходимых препаратов, в основном в таблетках. Однажды в отсутствие нашего врача я лечила и ухаживала за больными в окрестных деревнях, поскольку у медсестры было очень много работы. Когда доктор вернулся, мы вместе проехали по деревням, и, к моей радости, доктор согласился с поставленными мною диагнозами и методами лечения, но я, конечно, возразила, что только выполняла его инструкции. После первого приема у врача жены и матери пришли ко мне. В одном случае после «нового лекарства» у пациента «все вспучилось», в другом – началась изжога, и далее длинный перечень самых неожиданных симптомов. Они вернули все микстуры и порошки и просили дать мои, которые так хорошо действовали на них. Я поехала в больницу, чтобы поговорить с доктором. Он был понимающим человеком и искренне хотел добиться доверия крестьян. Он пошел вместе со мной по домам и пообещал недовольным крестьянам, что я буду давать им лекарства. Так что я давала лекарства, но приготовлены они были доктором; это были те же самые лекарства. Тут же произошло чудо. Все непонятные симптомы исчезли, и наступило резкое улучшение здоровья! Мы несколько раз брали анализы, и результат был одним и тем же. В докладе, сделанном на земском собрании, доктор привел проделанный нами опыт в качестве иллюстрации того, с какими трудностями сталкивается научная медицина в деревнях.

Эпидемия тифа вспыхнула во время Великого поста, когда не едят мясо, яйца, молоко. В это время крестьяне употребляют в пищу ржаной хлеб, квашеную капусту, кашу, соленые грибы, огурцы и растительное масло. Никто не мог заставить их пить молоко или бульон, ни я, ни доктор. Тогда мой муж послал за священником, который вместе с нами стал ходить по домам. Он говорил с крестьянами, объясняя им, что во время болезни можно сделать исключение и даже во время Великого поста надо выполнять предписания доктора. Тем не менее кое-кто из крестьян проявил невероятное упорство и умер, а в некоторых случаях, бросив вызов науке, пациенты стали быстро выздоравливать. Мне особенно врезался в память один случай, когда я с огромным трудом убедила мать дать своему четырехлетнему ребенку, больному тифом, молоко и бульон вместо щей и ржаного хлеба.

Добросовестно, дважды в год проводилась вакцинация детей во всех деревнях, об этом позаботилось земство. Причем крестьяне не только не оказывали сопротивления, а с редким гостеприимством принимали врачей.

Рядом с нашей больницей располагался ветеринарный пункт с бесплатной аптекой и стойлами, в которых крестьяне в случае необходимости могли оставлять лошадей и других домашних животных. Когда вспыхивали эпидемии, главный ветеринар губернии направлял квалифицированных помощников в деревни. Они рассказывали крестьянам о симптомах заболеваний и объясняли, какие принимать предупредительные меры и как лечить то или иное заболевание. В этих случаях у меня тоже возникало много проблем. Крестьяне приводили ко мне лошадей и коров или просили пройтись по деревням, и я никогда не отказывалась.

Благодаря этим случаям я по-новому взглянула на русское самодержавие. Ни одно правительство не делало так много для крестьян, давая возможность получить бесплатное образование и лечение. Но имелась в этой системе и отрицательная сторона. Крестьяне, лишенные необходимости проявлять инициативу, абсолютно не развивались. Их не допускали к решению политических вопросов, и излишняя «родительская» забота способствовала развитию черт характера, которые позже позволили им так долго подчиняться большевистской тирании.

Глава 8

Светлые и темные полосы

В 1893 году родился наш второй сын, Александр, единственный из трех сыновей, который согласно действующим иммиграционным законам США мог считаться русским. Летом следующего года муж был назначен представителем от Министерства иностранных дел в специальную пограничную комиссию по вопросу урегулирования границы Памира, в которую входили, помимо России, Англия и Афганистан. Он уехал из Ташкента в мае, а в августе мы с детьми выехали к нему.

Оглядываясь назад, могу сказать, что жизнь в Ташкенте была одним из самых приятных эпизодов, связанных с Востоком. Мало того что русский Туркестан (Самарканд, Бухара, Хива) был интересен с исторической точки зрения, так там еще были прекрасный климат и условия жизни. Памирская экспедиция, в которой участвовал мой муж, была одним из уникальных событий, описанных в книге, относящейся к моей жизни на Востоке. Месяцы, проведенные на Памире, на высоте порядка 14 тысяч футов, где сильные мужчины страдают от горной болезни, оказались почти смертельными для моего мужа, и я привезла его домой в худшем состоянии, чем когда мы возвращались из Багдада. Состояние его здоровья потребовало долгого пребывания в родном климате. В действительности отдых длился недолго; очень скоро муж был вовлечен в активную деятельность, поскольку благодаря накопленному опыту оказался единственным на тот момент человеком, способным выступить в качестве консультанта.

Казалось бы, какая связь между эпидемией холеры и местами паломничества мусульман в Аравии? Но только глубокие знания мусульманской религии и истории паломничества, великого праздника Курбан-байрам[7], когда в жертву приносятся десятки тысяч животных, и тщательное изучение всех караванных и морских путей, которыми возвращались паломники-мусульмане в Россию, позволили разгадать причину странных вспышек холеры в разных частях России.

В опубликованной статье муж сделал вывод, что, заранее зная даты и пути следования паломников, Россия может принять меры для предупреждения и предотвращения бедствий, вызванных эпидемиями. Изучение этого вопроса было поручено специальной комиссии, которой Министерство иностранных дел «одолжило» моего мужа. Его работа на новом поприще задержала нас на два года в России.

В этот двухлетний период, когда я уже хорошо владела русским языком, мне стало проще устанавливать контакты с людьми разной классовой принадлежности, я поняла, что, каким бы либеральным ни было правительство, волнения неизбежны. Критика и недовольство высказывались в основном не со стороны крестьян. Средние классы, интеллигенция образовывали различные партии, подготавливая почву для дальнейших действий. В нашей губернии крестьяне не испытывали «голода по земле». Их жизнь была заполнена тяжелым трудом и трудностями, связанными с долгой суровой зимой. Но в общепринятом смысле, как считали за границей, они не страдали ни от деспотизма царя, ни от бюрократического аппарата и казаков. Серьезная ошибка заключалась в том, что с крестьянами обращались, как родители обращаются с неразумными детьми, не давая возможности развиваться и проявлять инициативу.

В 1897 году муж был назначен консулом в Мешхед[8].

Пост был очень важным, поскольку границы с Афганистаном и Индией доставляли массу проблем, но муж, имея опыт, приобретенный в Багдаде и на Памире, был способен справиться с этой работой. Мы опять отправились в Персию. Мешхед, одно из самых священных мест на земле, был интереснейшим со всех точек зрения городом. Но это уже другая история.

После пяти лет, проведенных в этом уникальном городе, мы вернулись домой. Из Мешхеда мы привезли нашего последнего, третьего сына, которого, как искренне верили персы, ждала счастливая судьба, поскольку он родился в Мешхеде и имел все привилегии «мешхедца». Вероятно, длина собственного имени – Мешхеди Юсуф-хан – заставила нашего маленького Иосифа еще в младенческом возрасте сократить свое имя до коротенького Ока, как мы его и стали называть в семейном кругу. Итак, с тремя красивыми здоровыми мальчиками и мужем я вернулась в Россию. Какой радостной казалась тогда жизнь!

Глава 9

Канун мировой войны

Мы плыли по Волге в самый разгар весны. Зима уступила дорогу весело звеневшим ручьям, на деревьях набухли почки, хотя на северных склонах еще лежал снег. Река вышла из берегов, и на плоскодонках можно было плыть не по реке, а прямо по затопленным полям и лугам.

Мы ехали на север и словно возвращались в начало весны. Деревья только начинали просыпаться; на северных склонах лежали снежные сугробы. Только в северных странах, в одной из которых жили мы, так явно виден приход весны. Небо необыкновенно нежного розоватого оттенка; звонкие ручьи, выбегающие из-под снега, с шумом преодолевают естественные преграды; лес, насыщенный ароматами. Все это говорило о пробуждении новой жизни.

После гор и безлесных равнин Персии и Туркестана леса и зеленая трава казались нам невыразимо прекрасными. Дети очутились в новом для себя мире. Привыкшие играть за высокими стенами, выходить за пределы консульства только с няней и гувернанткой и в сопровождении эскорта, они в полной мере наслаждались свободой, проводя время в лесу или на озере. А перед нами встала проблема, которая всегда является наиболее болезненной для тех, кто вынужден жить за границей. Теперь мы осознали, что наша счастливая семейная жизнь закончилась, и если раньше мы не задумывались над этим вопросом, то пришла пора заняться им всерьез: мы должны были подумать об образовании двух старших сыновей. Взять их с собой туда, где нет русских школ, было неразумно; оставить в России и расстаться на годы – об этом не хотелось даже думать. Значит, надо было сделать так, чтобы муж получил назначение в такое место, куда мальчики могли бы приезжать на каникулы, а мы могли навещать их. Следовательно, расстояние между нами, а не продвижение по службе или зарплата стало для нас определяющим фактором. Проведенные дома полтора года доставили всем огромную радость, и единственное, что омрачало нашу жизнь, – необходимость принять какое-то решение.

К тому же в то время у нас появились серьезные причины для беспокойства. Усилилось недовольство правительством среди тех, кого мы привыкли называть интеллигенцией. Александр III был могущественным, справедливым правителем. По натуре добрый, побуждаемый чувством долга, он искренне хотел способствовать развитию своего народа. Император верил в свое предназначение и требовал повиновения. К сожалению, ужасная судьба его отца наложила отпечаток на его правление; его политика оказалась реакционной – в смысле реакции на предшествовавшие события. Выступая против либеральных реформ, особенно в образовательной сфере, он, несомненно, искренне верил, что делает это исключительно на благо страны[9].

В 1902 году Россией правил человек честный, благородный, преданный своей стране и ее интересам, как он их осознавал. Он не был дальновиден, однако осознавал, что наступает переломный момент в судьбе России. Если со временем не дать представительную форму правительства, то она будет взята, и если форма абсолютного монархизма не будет добровольно изменена на представительный орган, стоящий между самодержцем и народом, то рано или поздно это будет достигнуто силой.

Самый трагический пример превратности судьбы, как мне всегда казалось, в том, что Николай II родился, чтобы править в такой стране, как Россия. По своим качествам он совершенно не подходил на роль монарха. Человек мягкий, хорошо воспитанный, идеалист, любивший дом и семью, он был центром круга близких друзей, доброжелательно относился к своему окружению и был всеми любим. Вот таким представляется мне последний русский монарх.

Движимый стремлением взять политический курс на развитие своего народа, Николай II испытывал недостаток силы перед лицом оппозиции и находился во власти самого неподходящего советника. В связи с этим мне вспоминается случай, который, поскольку муж часто ссылался на него, запечатлелся у меня в памяти. В одном из разговоров мой деверь князь Шаховской, приобняв мужа за плечи, сказал с мрачным спокойствием:

– Запомни мои слова, Петр. Этот мальчик (имелся в виду недавно взошедший на престол Николай II) заставит Россию и весь мир купаться в крови. Господи, помоги ему и нам!

В ответ на наше бурное возмущение он объяснил, что не думал подвергать сомнению справедливость, человечность, свободомыслие и миролюбие монарха; он считает, что беспринципные влиятельные лица в своих интересах используют слабохарактерность Николая II. Князь был уверен, что России нужна твердая рука.

Я попытаюсь выразить, возможно, несколько туманное и поверхностное мнение, которое создалось у меня в тот период. Поскольку мы возвращались в Россию лишь время от времени и по нескольку лет жили вдали от дома, изменения к лучшему или худшему резче бросались в глаза, как если бы мы никуда не уезжали. Существенные изменения коснулись представителей земства, провинциального духовенства и, прежде всего, студенчества; они заняли критическую, если не сказать враждебную, позицию по отношению к правительству. Что касается духовенства, то этот факт опровергает один из основных аргументов, используемых современными большевиками в качестве оправдания преследования православной религии; ведь согласно их утверждению, духовенство было «слепым орудием» самодержавия. Мой личный опыт говорит об обратном. Крестьян в меньшей степени коснулись изменения, по крайней мере в нашей губернии, где, как я уже говорила, они не испытывали «голода по земле». Крестьяне вели себя как обычно: жаловались на невыносимо тяжелый труд. Это большевики расшевелили равнодушные массы, которые были не способны сформулировать причины собственного недовольства. Но советское правительство столкнулось с неожиданным для себя результатом: крестьяне прекрасно понимали, что их прошлое было далеко от безбедного существования, но их настоящее принесло им еще меньше роз, зато больше совершенно неожиданных шипов. Таким образом, в 1902 году мы почувствовали, что нечто угрожающее висит в воздухе; идет какая-то активная подготовка, и никто из окружения молодого императора не обладает достаточной прозорливостью или смелостью, чтобы указать и настоять на том пути, который, если пойти по нему в нужное время, станет спасительным для России. Россия могла и была в состоянии решить проблему собственного спасения. Увеличилось количество университетов и других учебных заведений не только в больших городах, но и в провинции. В нашем земстве появилось много школ, в которых учились крестьяне. Школа, прежде размещавшаяся в нашем имении, находилась теперь в центральной из пяти деревень. Школьное здание было построено с учетом современных требований.