Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции

Глава 10

В военное время

За десять лет, проведенных нами в Константинополе, не только в России, но и на всем Востоке произошли серьезные изменения. Русско-японская война с ее катастрофическими последствиями; революция младотурков[10]; война между Турцией и Италией. Все эти события прошли не просто на наших глазах, они были частью нашей жизни. Для нас страшным ударом стала смерть моего брата доктора Кохрана и слабеющее зрение мужа.

В течение этих лет мы приезжали в мае в Россию, а в сентябре возвращались в Константинополь. Это давало нам возможность отслеживать события, происходившие на Востоке и имевшие последствия мирового значения, и в то же время мы могли лично наблюдать за калейдоскопом изменений, происходящих в России.

Мы с тревогой наблюдали, как над Россией скапливаются грозовые тучи: партийная борьба, утрата веры в правительство и, наконец, революция 1905 года. Полумеры привели к кровопролитию и страданиям. Дума представила ряд радикальных изменений и приступила к их реализации, но реально действующее конституционное правительство так и не было сформировано. Если бы это удалось сделать революции 1905 года, то не последовало бы событий 1917 года и история России не писалась бы кровью на протяжении многих лет. В течение последующих лет мы, не закрывая глаза на допущенные ошибки, с удовлетворением отмечали удивительно быстрые успехи, сделанные Россией в сфере образования, дорожного строительства и других сферах государственной жизни. Все это убеждало меня, что Россия способна решать собственные проблемы и в скором времени преодолеет трудности, которые тормозят ее развитие. В России есть честные люди, способные управлять страной, довести ее, через прогресс, а не революцию, до такого положения в мире, которое, я в этом абсолютно уверена, ей предначертано занять. Хотя мы предвидели проблемы в будущем – возможно, политическую революцию, которая внесет изменения в конституцию, – однако плохо представляли, что ждет нас впереди. После страшных событий, вызванных двумя революциями и Гражданской войной, мы почти забыли войну, от которой содрогнулся весь мир.

Незадолго до войны муж был вынужден уйти с государственной службы по состоянию здоровья и уже как гражданское лицо обосноваться в России.

В 1912 году мы осели в России в надежде на долгую счастливую семейную жизнь. Два наших старших сына учились в университете, а младший – в Александровском лицее в Санкт-Петербурге. Муж, не привыкший к праздной жизни, с невероятной энергией приступил к реализации различных проектов. Все, что имело отношение к России, муж всегда принимал близко к сердцу. Он активно подключился к работе земства, особенно в сфере образования. Кроме того, он вплотную занялся имением, внедряя самые современные разработки в сфере сельского хозяйства. Одним словом, продолжил заниматься тем, чем занимался, по мере возможности, находясь в течение многих лет вдали от дома.

Муж мечтал работать в Думе, но был вынужден отказаться от этой затеи в связи с участившимися сердечными приступами и резко ухудшившимся зрением. Таким образом, он полностью сосредоточился на Бортниках и одновременно собирал материал для книги о пограничной комиссии на Памире. Несмотря на продолжавшиеся партийные трения и недовольство всех слоев населения существующим положением, страна медленно, но неуклонно двигалась по пути реформирования. Я думаю, что если бы не война, то лучшие люди России смогли бы достигнуть цели, в случае необходимости и путем революции, но не усугубленной войной, политической, а не социальной. Два предвоенных года мы вплотную занимались вопросами, имевшими отношение к образованию, лечению и землепользованию.

Короткие зимние дни оставляли мало времени для работы, зато длинными зимними вечерами можно было в свое удовольствие читать или заниматься писательским трудом. Как только был «улажен» дорожный вопрос, в нашу волость, состоявшую из 40 деревень и ряда поместий, пришло письмо из центрального земства с предложением направить к нам комиссию в составе нескольких специалистов для проведения учебного курса и с просьбой определить место проведения занятий. Господин Понафидин предложил в качестве учебного центра наше имение.

Члены комиссии, восемь докладчиков, приехали в нескольких санях и привезли с собой крупногабаритные механизмы, приспособления и тому подобное. Во все деревни разослали извещения с указанием лекционных часов и дней, когда специалисты будут посещать деревни. Крестьянам, жившим более чем в 4 верстах от нас, обещали выдать деньги на ужин, чтобы они могли поужинать в ближайшей от нас деревне. Деньги выделило земство, чтобы крестьяне не имели повода отказаться от участия в занятиях.

В утренние часы члены комиссии посещали деревни, знакомились с местными проблемами, в каждой деревне отбирали одну или несколько коров в экспериментальных целях. С подозрением относясь ко всяким новшествам, крестьяне наотрез отказывались отдавать коров, пока земство не пообещало, что обеспечит коров кормами. Тогда в каждой деревне крестьяне сочли выгодным, чтобы отбирали именно их коров. В течение недели тщательно взвешивались корм, съеденный коровами, и надоенное молоко. Следующие семь дней кормили по датской методике, которую земство собиралось ввести в России. По прошествии двух недель результат превзошел ожидания. Я отобрала пять наших коров разного возраста и присутствовала при каждом кормлении и дойке. Мы выяснили, что, пользуясь старым, проверенным способом, тратили в день на каждую корову 49 копеек. С помощью новой методики, используя в качестве корма свеклу и сосредоточив корма в пределах досягаемости каждого крестьянина, ежедневный расход на корову снизился до 42 копеек, а надои существенно увеличились, в некоторых случаях на 25 процентов в неделю.

На вечерних лекциях специалист по разведению молочного скота популярно объяснял, какую часть сена и соломы (используемых исключительно как фураж) можно продать, чтобы покрыть расходы на другие корма, как выращивать свеклу и турнепс и как добиться высоких надоев. И мы увидели результаты. Наш пастух, который поначалу со снисходительной вежливостью относился к этим новомодным идеям, превратился в ревностного сторонника, и было забавно смотреть, как он отчитывает своих товарищей за их упрямство, невежество, консерватизм.

Уроки дойки давали все те же приехавшие к нам специалисты, хотя в России это испокон века было женским занятием, и ни одна обладающая чувством собственного достоинства корова не позволит мужчине доить себя. Своенравные коровы не давали продемонстрировать женщинам, насколько проще и эффективнее доение «сжатием», а не «щипком». Эти занятия оскорбляли крестьянок. Некоторые из доярок были уже немолоды, а инструкторы – молодые мужчины, и я часто слышала громкие голоса, заглушающие звук молочных струй, бьющих в ведра.

– Уходите, вы не можете учить меня. Я доила коров, когда вы еще не родились. Это женская работа, и вы ничего в этом не понимаете.

Несмотря на очевидные преимущества нового способа, мы топтались на месте. Коровник был длинным, коровы стояли в отдельных денниках, и, пока крестьянки доили, я ходила взад-вперед. Когда я останавливалась или появлялась в поле зрения доярки, она доила по-новому, но стоило мне отойти, как по звуку падающего в ведро молока я понимала, что она доит старым дедовским способом. В наших деревнях, не считая двух-трех крестьян, никого не удалось убедить работать по-новому. Крестьяне доказали свой консерватизм, но трехнедельный курс, проведенный в Бортниках, открыл нам глаза на сложность задачи, стоявшей перед теми, кто искренне старался помочь крестьянам, облегчить их тяжелый труд. Нам было понятно, что потребуется много лет, прежде чем крестьяне поймут выгоду от подобных курсов. Инициативные, умные крестьяне, принявшие столыпинские аграрные реформы и вышедшие из крестьянских общин, были единственной многообещающей группой. Этих крестьян, названных позже кулаками, Советы в пылу национализации декретом приговорили к уничтожению как класс!

Дни были отведены под практическую демонстрацию техники, посещение деревень и ветеринарную работу. Приехал сам начальник ветеринарного департамента Тверской губернии, и я неотлучно находилась при нем, поскольку оказывала «скорую помощь» не только нашим лошадям и скоту, но и домашним животным из окрестных деревень.

Вечером читались лекции. Я запомнила одну такую лекцию, прерванную крестьянином, который привел больную лошадь. Все высыпали в заснеженный двор; ветеринар осмотрел лошадь, поставил диагноз и дал рекомендации.

Несколько вечеров специалист из земства, развесив по стенам пучки высушенных трав (на каждом была бирка с названием), рассказывал о луговых растениях, какие из них идут на корм, какие следует уничтожать. На стенах также висели фотографии возделанных полей нашей губернии, и лектор рассказывал о разных способах обработки полей под зерновые культуры, вручную и с помощью машин. Он говорил на привычном для крестьян языке, отвечал на вопросы, и занятия затягивались до позднего вечера.

Мы были потрясены энтузиазмом и беззаветной преданностью своему делу этих представителей земства, прилагавших все усилия, чтобы занятия принесли практические результаты. Лично мы получили огромную пользу от этого мероприятия. «Мастер по изготовлению масла» заложил основу под изготовление нашего будущего продукта; масло из Бортников отмечалось в годовых отчетах как лучшее в губернии.

Я отвечала за маслобойню и медицинское обслуживание лошадей и домашнего скота, поэтому вставала на рассвете и следила за кормлением, дойкой и изготовлением масла. Муж занимался более глобальными вопросами. Вместе с крестьянами на полях, через которые проходила главная дорога, он разбил опытные делянки, засеянные одной культурой, но обрабатывались делянки разными способами с использованием разных удобрений. Потом муж наглядно на графиках объяснял крестьянам преимущества того или иного способа обработки почвы, внесения удобрений.

Значительно улучшилось медицинское обслуживание крестьян. Когда началась война, в 43 губерниях, имевших земства, было в общей сложности порядка 3300 медицинских пунктов, в которых крестьяне могли получить бесплатные лекарства и медицинскую помощь.

Здесь, пожалуй, уместно сказать об особой любви крестьян к русской бане. В деревнях, расположенных возле нашего озера, было много небольших бревенчатых домиков – бань. Если рядом не было озера, бани ставили у речек, родников. Зажиточные семьи имели собственные бани. Иногда бани строили сообща, на несколько семей. По субботам на песчаном берегу озера женщины чистили самовары, медную домашнюю утварь, приглядывая за топящимися банями. Уборка избы тоже входила в субботнюю программу.

Днем и вечером народ шел в баню; каждый нес под мышкой свернутый в рулон кусок чистого льняного полотна, а в руке березовый веник. В бане крестьяне по очереди стегали друг друга вениками и парились; в бане не только мылись, но и разминали усталые мышцы.

Женщины ходили в баню с детьми всех возрастов, даже с младенцами. Нужен был веский повод, чтобы растопить баню не в субботний день. Первым средством при больной спине, простуде, лихорадке у крестьян всегда была русская баня.

Бани обычно строились на безопасном расстоянии, поскольку рано или поздно, но результат был один – они сгорали. Однако крестьяне центральной и северной частей России не мыслили себе жизни без бани, хотя в некоторых уголках империи их не было. Когда в трудные 1918–1919 годы сотни наших крестьян отправились в южном направлении в поисках муки, по возвращении они рассказывали жуткие истории о русских, у которых нет бань!

У мужа стало резко ухудшаться зрение, и я сопровождала его на собрания земства. На собраниях, где я присутствовала, крестьяне были в абсолютном большинстве. Поскольку почти все деревенские школы находились в ведении земств, абсолютно нелепым было убеждение крестьян, что им не разрешают получать образование. Весной 1914 года на земском собрании я, выслушав нескольких докладчиков, поняла, что есть полное основание надеяться, что через три года у нас будет достаточно школ и учителей, чтобы гарантировать на большей территории европейской части России всеобщее образование. Быстрыми темпами шла ликвидация неграмотности среди молодежи.

Часто из виду упускается тот факт, что после отмены крепостного права крестьяне (практически поголовно неграмотные) составляли 85 процентов населения страны, в которой суровые зимы и плохие дороги создавали дополнительные проблемы для получения образования крестьянами, жившими в разбросанных дальних деревушках. Не хватало школьного оборудования, учебников и т. п. В течение первых 15–20 лет после отмены крепостного права многие выступали против получения бывшими крепостными образования. Опасно, заявляли они, получить огромную массу полуобразованных крестьян. Однако последние годы XIX столетия и первые 14 лет XX стали свидетелями огромных успехов в сфере образования во всей империи.

В течение этих лет появлялось все больше мужчин, выходцев из крестьян, занявших видное положение в различных сферах общественной и научной жизни. Ряды аристократии постоянно пополнялись людьми из так называемых «низов». Образование в России широко распахнуло двери, как ни в одной известной мне стране. Образованные люди могли подняться из самых низов даже до получения титулов. Я помню, что часто, когда я спрашивала мужа о таком-то или таком-то, он отвечал:

– Он закончил университет.

Это было равнозначно определению «успешный бизнесмен», «глава крупной корпорации». Такой крупный ученый, как профессор Сорокин, выходец из крестьянского сословия, теперь работает на кафедре социологии и экономики в Гарвардском университете. По его словам, процент занявших видное положение мужчин, выходцев из низших слоев, в России такой же, как в демократических странах.

Что касается неграмотности среди крестьян, то ее показатель резко падал с каждым новым поколением. В 1918 году мой сын Алек, который во время мировой войны служил военным инструктором в нашей волости, обнаружил, что из приблизительно семисот новобранцев-крестьян только шесть-семь человек были неграмотными. Тем не менее ничему так искренне не верят в отношении России, как тому, что крестьяне были неграмотными, а причиной их неграмотности была преднамеренная политика царского правительства.

Глава 11

Роковой год

Вот таким было положение в России в тот июльский день, когда известие об объявлении войны достигло Бортников. Теперь в 1915 году правительство столкнулось с серьезной проблемой, связанной с доставкой ресурсов в разбросанную по всей стране армию. Увеличилось количество невооруженных войск, и, соответственно, падал боевой дух солдат. Началось разложение в армии. Солдаты уходили с передовой и возвращались домой, в деревни. Росли разногласия между Думой и правительством. Мужу, беспомощному, проводящему основное время в постели, все представлялось в черном свете. Он предвидел будущие события раньше любого из нас. Муж с тревогой наблюдал за растущим расколом между Думой и правительством. Он пришел в ужас от решения императора взять на себя командование в тщетной надежде заслужить доверие армии. Императрица с дочерьми приняла активное участие в работе Красного Креста, тем самым войдя в более тесный контакт с фронтом. Тут же поползли невероятные слухи о ее влиянии на смещения и назначения на должности, которые были выгодны врагу. Императрица и Распутин, вне всякого сомнения, несли ответственность за многое, но не вызывает сомнения и то, что императрица никогда сознательно не говорила слов и не предпринимала действий, которые могли бы навредить России.

В то время не только Дума боролась за коренные преобразования. Члены императорской семьи, начиная с вдовствующей императрицы, различные организации, в том числе Дворянское собрание, оказывали давление на императора, но все было тщетно.

В первые годы мы почувствовали, вероятно меньше, чем другие народы, влияние войны на нашу жизнь. Пропали импортные товары, предметы роскоши; подскочили цены на многие предметы первой необходимости, но проблем с продуктами не было. Русские всегда отличались свойством жить сегодняшним днем, не задумываясь о будущем, и война (все верили, что она не протянется долго) не была исключением. Тем не менее все наши мысли были о войне.

В апреле 1915 года Георгий женился на Вере Семковской. Ее присутствие зимой 1915/16 года наполняло радостью наш дом. Георгий находился на фронте. Алек служил в штабе авиации. Ока учился в лицее. Мы ежедневно переживали, читая длинные списки убитых, раненых и пропавших без вести. Казалось, каждое чтение этих списков отнимает у нас год жизни. Я торопливо пробегала глазами список, боясь увидеть в нем фамилию Понафидин, и только потом внимательно изучала его. Как мы радовались, получая открытку, в которой были всего два слова: «жив, здоров».

К нам ежедневно приходили крестьяне с посылками. Они просили нас отправить посылки в Германию сыновьям, попавшим в плен. Одна старая женщина прошла пешком несколько миль, чтобы принести посылку для сына.

– Скажите мне адрес сына в Германии.

– Вы умнее меня, несчастной старухи. Вы сами напишите.

– Я напишу, если вы дадите мне адрес.

– Напишите, вы же умнее меня.

– Может, я и умнее, но не могу написать адрес, которого не знаю.

– Вы все знаете. Вы должны знать, где он.

– Ваш сын присылал свой адрес?

– Да, конечно, он написал, что ему прислать.

– А он написал, куда прислать? Его письмо с вами?

– Нет, я думала, что вы такая умная, что знаете, куда послать посылку.

Бедняжка пришла в ужас, когда поняла, что должна сходить домой за письмом.

Правительство предложило использовать военнопленных вместо ушедших на фронт мужчин; мы крайне нуждались в рабочих руках. До окончания революции у нас работали немцы и австрийцы. Мы должны были одевать их, кормить и давать немного карманных денег. Кроме того, мы несли за них ответственность. Муж объяснил им, что мы отвечаем за них, и выразил надежду на взаимопонимание. Мы готовы предоставить вам свободу, в том числе и передвижения, сказал муж, но только в том случае, если вы дадите слово не выходить за пределы поместья, не поставив нас в известность. Военнопленные были поражены, встретив такое отношение; ведь им упорно внушали, что русские отличаются особой жестокостью. Позже один из военнопленных признался нам, что в первые недели он, просыпаясь ночью и слыша русскую речь, покрывался холодным потом, поскольку думал о пытках, которые ждут немецких военнопленных.

Интересно было наблюдать за отношением крестьян к пленным немцам. Не было ни злобы, ни ожесточения. Часто крестьянки приносили пленным пирожки, соленья и другую еду и, отдавая одному из них, говорили:

– Возьми поешь. У меня сын в плену в твоей стране, и, может, там к нему тоже относятся по-доброму. Мы друзья. Вы должны подчиняться вашему императору, а мы нашему, но мы не испытываем к вам ненависти.

Мы убедились, что пленные трудолюбивы, добросовестно относятся к любой работе, что характерно для немецкой нации в целом. Как-то надо было отремонтировать один из мостиков через ручеек, и они пришли за уровнем – это чтобы всего-навсего перебросить несколько досок через ручей! Когда я выразила удивление, один из немцев, усмехнувшись, сказал:

– Я вырежу свое имя и дату на одной из досок в честь этого события!

Поначалу мы опасались разногласий между пленными и крестьянами и решили, что пленные будут есть и спать отдельно от русских, но наши крестьяне попросили нас не делать этого. Вечерами они вместе возвращались с полей и по очереди пели маршевые патриотические песни. У нас никогда не возникало межнациональных конфликтов до тех пор, пока не началась революция. Случавшиеся время от времени смешные ситуации помогали нам немного расслабиться. Пленных доставляли к нам под конвоем, с соблюдением надлежащих формальных процедур. Как-то нам сообщили, что в волость доставили несколько военнопленных и мы можем их забрать. Поскольку наступило время сбора урожая и все мужчины были заняты, мы с Окой вместе с соседом, молодым Толстым, поплыли на лодке через озеро. Приплыв на место, мы узнали, что пленных разместили в деревне в нескольких милях от озера. Все лошади были заняты в поле.

Послать было некого, и мы с Окой, оставив Толстого сторожить лодку, пошли через лес и поле в деревню. Добравшись до деревни, мы стали переходить от дома к дому в надежде найти кого-нибудь, кто бы сказал нам, где пленные немцы. Наконец, нам привели сначала одного, а потом и другого немца; оказывается, они работали в поле. Мы взяли немцев и, как было приказано, «под конвоем» повели их к лодке. Ока шел впереди, за ним пленные, а я замыкающим. И немцы, и мы наслаждались ситуацией, выясняя, кто же из нас конвойные, а кто пленные, и долгий путь уже не казался утомительным. Немцы были рады, что едут к нам, поскольку Ока, в отличие от крестьян, говорил по-немецки.

Зимой 1916/17 года стали скапливаться тучи. Положение на фронте, недовольство, что война слишком затянулась, вызывали всеобщее уныние. Когда озеро сковало льдом, солдаты группами и поодиночке шли через озеро, чтобы дома провести несколько увольнительных дней. Эти серые герои казались связующим звеном между нами и Георгием, и мы всегда приглашали их зайти отдохнуть у нас. В то время мы даже не могли представить, как резко изменится наше отношение к людям в серой солдатской форме, один вид которой сейчас согревал наши сердца, вызывал желание сделать все возможное для ее владельцев.

На Рождество Вера и ее мать поехали к Вериному дяде, и мы с мужем остались вдвоем. Мы читали все, что удавалось достать. Военная цензура, конечно, не давала возможности получать достоверные известия с фронта. Письма Георгия содержали еще меньше информации. Самое большое беспокойство вызывали внутренняя политика, события внутри страны. Выяснилось, что мы не были готовы к тому, что произошло. Летом пароходом ежедневно доставлялась почта в наше маленькое почтовое отделение, находившееся в нескольких милях от нашего имения, а зимой мы получали почту только дважды в неделю. Я часто заезжала на почту, чтобы внести некоторое разнообразие в свою жизнь. Мне хотелось пообщаться с людьми, узнать местные новости, чтобы было о чем рассказать по возвращении ослепшему мужу. Ни один репортер, надеясь сорвать куш, не гонялся так за информацией, как это делала я в надежде внести хоть какое-то разнообразие в жизнь мужа. Я пыталась стать его глазами. Выглянув из окна, я подробно рассказывала обо всем, что вижу. Уже скоро мы должны были получить известия, которых будет более чем достаточно для него, известия, становившиеся хуже день ото дня.

Одним ясным холодным мартовским утром я поехала на почту. В воздухе уже чувствовалась весна, и еще вчера серое небо сегодня было окрашено в нежно-розовые тона. Все говорило о том, что на смену зиме идет весна, и, казалось, с приходом весны должны уйти из жизни все ужасы и страдания, связанные с войной и революцией. Подъехав к почте, я поднялась по ступенькам и вошла в хорошо знакомую комнату, с которой меня связывали приятные воспоминания. Почтмейстер буквально вел борьбу за существование, пытаясь содержать растущую семью на свое маленькое жалованье. Мы всегда по-соседски привозили ему овощи, масло и другие продукты, причем делали это так, чтобы не обидеть его. Когда он однажды сказал мне со слезами на глазах, что свинья, которую он купил в надежде на то, что зимой у него будет сало и мясо, сдохла, я ответила, что наша свинья принесла много поросят, ей их просто не выкормить, поэтому я с удовольствием привезу ему поросенка. На следующий день толстого, отчаянно визжащего поросенка посадили в корзинку и отвезли почтмейстеру. Такими были наши отношения на протяжении нескольких лет. Каково же было мое удивление, когда в этот мартовский день 1917 года я вошла на почту, приветливо поздоровалась с почтмейстером и его помощниками, а в ответ натолкнулась на злобные взгляды.