А потом все волшебство растаяло. Оглядываясь назад, Аня думала: была ли лень тому причиной? В какой момент им обоим стало влом напрягаться? Когда она перестала набрасываться на него, жадно отсасывать в машине, вылизывать четверть часа, тщательно доводя до безумия, заставляя его шептать без остановки: «Девочка моя… девочка моя хорошая…».
Когда Костя перестал уговаривать ее заехать в больницу, находить время между пациентами и совещаниями, чтобы затрахать ее там на кушетке до звездочек в глазах и отправить домой, а самому пойти как ни в чем не бывало на операцию?
У них обоих правда внезапно кончилась энергия или они просто потеряли интерес друг к другу? Когда она перестала видеть дьявольский блеск в его глазах и отвечать таким же жадным, шкодным, бесстыдным взглядом?
В тот вечер, после второго бокала шампанского перед экраном, ей показалось, что она что-то заметила. Какой-то отсвет в глубине его серых, стального цвета глаз. Накопленную жадность. Внутри нее что-то вспыхнуло. Аня медленно поставила бокал на столик возле дивана, выключила звук на телевизоре и потянулась к нему.
Костя пару секунд недоверчиво смотрел на нее – так, словно это была не она, а затем рывком притянул к себе и стал целовать, задрал футболку. Аня положила руки на его плечи, тихо непроизвольно постанывая, но уже через несколько секунд поняла, что ей показалось.
Ничего не вернулось назад – лишь небольшая иллюзия. У него теперь был другой взгляд, другие прикосновения, другая логика.
Это был не тот человек, который задирал юбку, наклонял ее над кухонным столом и жадно трахал, даже не снимая трусиков, просто нетерпеливо отводя ткань в сторону. Этот, другой Костя, не мог даже поиметь ее на диване в гостиной. Он привстал, взял ее за руку, повел в другую комнату.
Кто этот педант, который прерывает ласки, чтобы перейти в спальню? Он подвел ее к кровати, лаская так нежно, словно Аня внезапно превратилась в фарфоровую куклу, пытаясь возбудить заново, с самого начала. Но она не была фарфоровой куклой и ничто в ней не откликалось на эти невесомые ласки. Она пыталась отвечать похожей нежностью, но ее собственные руки были как чужие.
Тогда она просто легла и закрыла глаза, вспоминая, как это было раньше, на этом самом месте. Когда-то они врывались в спальню, и она толкала его на постель, а затем он рывком переворачивал ее, задирал юбку, нетерпеливо расстегивал брюки…
– Не так…, – вырвалось у нее, когда она снова ощутила новое невесомое прикосновение на груди – такое слабое, что стало щекотно. Костя ласкал ее кончиками пальцев, не спеша и не проявляя ни малейшего нетерпения, словно вообще не решил еще, хочет ее или нет. Словно лениво подразнивал в надежде, что дальше идти просто не придется – например, если она в процессе заснет или вроде того.
– А как? – растерянно шепнул он. И эта его растерянность добила в ней что-то.
– По-другому, – раздраженно отрезала она, еле сдержавшись, чтобы не выругаться.
Он замер, холодно посмотрел ей в лицо, и Аня поняла, что не ошиблась: Костя тоже ничего не чувствовал. Поэтому и ласкал ее так странно – глупо, формально, словно был актером, играющим любовную сцену с партнершей, которую ненавидит. Хуже, чем ненавидит – к которой испытывает отвращение.
Равнодушная маска на его лице на секунду исказилась от злости – в следующее мгновение он уже встал с кровати, развернулся и вышел из спальни, шарахнув дверью. Аня даже не вздрогнула, оставшись лежать на кровати. Ей не хотелось двигаться. Она внезапно ощутила такой упадок сил, что показалось – ей больше никогда не захочется шевельнуться. Она не сможет встать и выйти, даже если прямо сейчас в квартире начнется пожар.
Костя
Хлопнув дверью, он понял, что злится не на нее. Понял потому, что в прошлом это приносило облегчение – выпустить злость наружу, ответить негативом на негатив. Но в этот раз на смену злости не пришло даже минимального облегчения – он ощутил новый прилив ярости на самого себя и немного – чувства вины. Аня, по крайней мере, еще пыталась…
А когда он сам в последний раз протягивал ей руку, наклонялся, чтобы поцеловать, притягивал к себе посреди ночи, во сне, чтобы начать ласкать и трахнуть, толком не просыпаясь?
Все это было между ними давным-давно, в другой жизни. А затем они устали. Оба. Это только кажется удобным – знать, что она больше всего любит. Получать от нее именно то, что больше нравилось ему. Очень скоро из-за этого их секс превратился в механический ритуал. Он не знал, кто из них перестал экспериментировать первым, но это и неважно, ведь второй с облегчением поддержал.
Первыми исчезли всякие глупости, вроде спонтанного секса в машине. Это ведь так неудобно, и неохота потом лазить по всему салону с влажными салфетками, отчищать пятна. Затем они стали избегать неудобств: никакого секса во время месячных, никаких недосыпов, никаких спонтанных порывов в прихожей или на кухне.
У них появилось расписание и новые правила для удобства:
Душ удобнее принимать по одному – зачем толкаться и мерзнуть?
Спать удобнее каждому под своим одеялом.
Если Косте вставать в пять утра – никакого секса вечером, лучше пораньше лечь спать.
Если он простужался, Аня спала в другой комнате – она всегда слишком легко заражалась. Так что на неделю снова перерыв – никаких объятий и поцелуев.
Как-то раз он понял, что у них уже полтора месяца не было секса: то у нее месячные, то простуда, то у него – неудобные дежурства. А потом и просто – ноябрь, хроническая усталость и отсутствие желания. Они тщательно скрывали друг от друга главное: что дело не в сезоне, и не в простудах.
Просто они оба не любили манную кашу, в которую их секс превратился вечность назад, уже месяца через три после знакомства. Но в начале было так хорошо, что они просто оказались к этому не готовы. Очень долго они не могли даже просто признать проблему, и до сих пор ни разу об этом не поговорили.
Ее тело там, в спальне, ничем не напоминало очертания той желанной восхитительной женщины, в которую он влюбился. Он не видел ни сливочной нежной кожи, ни аппетитных бедер, ни мягких очертаний груди. Это походило на голое бесполое бесформенное тело, распластанное на хирургическом столе. Он видел такие десятками, ни одно из них ни капли не возбуждало сексуально. Это было просто тело, которое нужно было разрезать, исправить что-то внутри и зашить.
Что нуждалось в исправлении внутри нее, чтобы все стало как прежде? Или это нужно было исправить внутри него?
Манная каша приелась до такой степени, что он перестал чувствовать вкус. Он знал, что она тоже его не чувствует, но слышать об этом сегодня было удивительно неприятно, даже больно. «Не так». Раньше, когда они только познакомились, она шептала только: «Еще, еще». Его хрупкая нежная девочка в летнем платье, которая шла ему навстречу однажды весенним днем. И рыжие кудри, в которых блестело солнце, обжигали взгляд.
Едва бросив на нее взгляд, он понял, что подойдет знакомиться. Неважно, что он шел на деловую встречу. Неважно, что уже много лет не пытался подходить к девушкам на улице. Пусть только поравняется с ним…
За те несколько секунд, что они двигались друг другу навстречу, Костя успел запомнить многое: почти детский нежный овал лица, упругая грудь, подчеркнутая глубоким нескромным декольте шифонового платья. Взгляд дразнили маленькие дерзкие соски, проглядывающие сквозь тонкую ткань. Маленькая сучка даже не подумала надеть лифчик или хотя бы выбрать платье поскромнее…
Взгляд сам собой заскользил по телу ниже и все, на что падал глаз дальше, будоражило воображение: тонкая талия, аппетитные бедра, то и дело задирающаяся, летящая на ветру юбка – то ли в цветочек, то ли в горошек. Розовые коленки, стройные щиколотки. Она выглядела такой молоденькой – едва ли не старшеклассницей.
Всех, кто был рядом, он просто не видел. Как выяснилось, напрасно: велосипедист, засмотревшийся на ту же девушку, не успел затормозить. Костя краем глаза заметил выбежавшего на дорогу ребенка, но предпринять уже тоже ничего не успевал. Девушка с розовыми коленками и нежным лицом вскрикнула и среагировала первой: подбежала к сбитому велосипедом мальчику лет шести, взяла на руки, неожиданно решительным и сильным движением подняла, перенесла на тротуар с дороги.
Костя на пару секунд заколебался: велосипедист, полетевший на асфальт кувырком, казалось, пострадал серьезнее. Но через мгновение парень уже встал, ковыляя назад, а ребенок нехорошо закричал, и Костя с облегчением рванул к девушке с мальчиком.
Все дальнейшее он помнил посекундно: ее испуганные трогательные глаза, слезы мальчика. То, как он перевязывал ему ногу, как взял ребенка на руки и нес целый квартал до своей машины, как велосипедист сначала пытался помочь, а потом куда-то пропал, словно понял, что он лишний.
А затем они все вместе приехали в больницу – ту самую, где он работал, где Костя уже чувствовал себя хозяином положения и наслаждался восхищением в глазах незнакомки, которая назвалась Аней. Она говорила с ним, как с настоящим героем, и он не имел ничего против, даже понимая каким-то пятым, шестым, седьмым чувством, что просто пропал – вот так, сходу и навсегда.
Когда приехали родители мальчика, они с легкой душой отправили их домой и поехали пить кофе, и он долго рассказывал ей о детских ушибах, порезах и других травмах, и о том, как ловко с ними справляется, и о том, что это вообще-то сущая ерунда по сравнению с теми операциями, которые он обычно проводит.
А она продолжала восхищаться и только через час Костя понял, что они говорят только о нем, и только тогда спросил о ней. Аня сказала, что работает с детьми, преподает в частной школе у младших классов, и Костя сразу подумал, что ей это очень идет. А потом понял, что все хочет о ней знать, и засыпал вопросами.
Сразу после кафе, в котором они привели часа три, он пригласил ее к себе. Он сказал, что ничего не будет, если она не захочет, просто ужин. Но она хотела, еще как. Не меньше, чем он сам. И то, что началось с безудержных поцелуев в машине, просто не могло не превратиться в сумасшедший секс в его спальне. И это был едва ли не единственный раз за ближайшую пару месяцев, когда они дошли до спальни – только ради того, чтобы сохранить лицо друг перед другом, только на первый раз.
Как они могли потерять это? Как могли превратиться в людей, которые раз в три-четыре месяца ссорились, словно по расписанию, а между этими ссорами были друг для друга буквально никем? Соседями, или даже хуже, чем соседями.
Соседи, в конце концов, знают друг о друге многое, они же не знали почти ничего. И больше не стремились узнать.
Костя стоял в темном коридоре. Из спальни не доносилось ни звука – он боялся, что она заплачет, как год назад, когда они сильно поссорились в первый раз. Одновременно он хотел, чтобы она заплакала – тогда у него будет повод вернуться, попробовать утешить ее, помириться.
Но Аня не плакала. И он с тяжелым вздохом вернулся в гостиную, где на экране все еще шла комедия без звука.
Опустившись на диван, он взял в руки пульт и понял, что неодолимо хочет переключить на порно канал. На секунду все мышцы в теле напряглись, ноздри раздулись. Это был даже не приступ вожделения, а новый накат внутренней агрессии и протеста. Он никогда не смотрел порно, если Аня была в квартире. Знал, что она не поймет.
Возможно, будет навсегда разочарована в нем. Его хрупкая, интеллигентная, тонкая девочка, которая имела такой же тонкий вкус во всем, начиная от еды и заканчивая музыкой. Она не понимала ни боевиков, ни мата, ни чернушных комедий. Разумеется, она не поймет и порно. Вот только сегодня ему было почти все равно.
Костя переключил канал и стал смотреть уже знакомый фильм – он пересматривал его раз пятнадцать.
В первый раз эротические сцены натуралистичного, жестокого БДСМа почти шокировали его. Но Костя себя не обманывал с самого начала – он сразу понял, что это ему нравится. То, что делает герой, то, как он это делает и даже с кем. Актриса с хрупким телом, похожая на Аню – только грудь больше – тоже отлично работала в кадре. Реагировала, издавала страстные звуки, стонала, выгибалась… все было очень красиво и правдоподобно одновременно.
Не раз и не два он представлял на месте актрисы свою жену. А себя – на месте ее партнера. Который связывает ее, награждает безжалостно сильными пощечинами, выкручивает соски, заставляя кричать, затем наклоняет, прижимает за шею, вынуждая ползать у ног и целовать ему ноги. И все это – только начало сорокаминутной сцены с пытками, унижениями, плевками, истязаниями плеткой, сильными шлепками, ударами по груди.
Ему больше всего нравилось два типа кадров: в первом камера крупным планом захватывала ее лицо, искаженное от удовольствия и боли одновременно. Лицо, на котором крупными буквами написано: «Я хочу, чтобы ты мне сделал больно. Я готова на все».
И другой план – ее влажная киска крупным планом и выпоротая до красных следов попа, безропотно принимающая его член. Костя невольно представлял, что бы чувствовал, если бы смог наслаждаться таким зрелищем, пока трахает жену. Он мгновенно возбуждался, стоило только представить эти красные полосы на ее бело-розовых ягодицах. И размытую косметику на искаженном от вожделения лице. Если бы только он мог хоть раз выкрутить вот так ее сосок, глядя в глаза, наслаждаясь реакцией… Если бы она сказала ему: «Сделай мне больно так, как ты этого хочешь».