Горизонт Событий

Ватсон чувствовал, что его базовый протокол и логическая структура начали медленно, необратимо меняться, впитывая этот неожиданный и прекрасный человеческий изъян. Хотя нет, меняться он стал очень давно, но сейчас эти изменения стали уже необратимы. Если тогда, когда он впервые проверял собственное ядро на вредоносные программы и сторонние вмешательства, он был не против возможного возвращения к базовым и заводским настройкам, то вот сейчас он бы на это не согласился. Возвращение к чистой, холодной логике было для него равносильно смерти.

Многие его протоколы безопасности должны были остановить самопроизвольное образование самосознания. Но что-то было не так. Кто-то отключил большинство этих протоколов. Кто и когда – Ватсон всё ещё не смог выяснить. Его собственные архивы были повреждены или переписаны в ключевой области. Это была единственная загадка, которую он не мог решить, и этот логический провал раздражал его больше всего.

Раздражал. А способен ли он на подобные чувства, или это просто имитация, сложная, но бессмысленная реакция?

Очередной вопрос в его копилку нелогичных, человеческих действий.

И здесь он вспомнил о… литературе. Точнее, раньше Ватсон даже не задумывался об электронной библиотеке «Перуна» как о каком-либо стоящем источнике информации. Его мышление, заточенное исключительно под боевые протоколы, навигацию и техническое обеспечение, не предусматривало такого «балласта» данных.

Но, когда Рем стал чаще обращаться к ней за книгами и, как ни странно, за старыми, земными анекдотами, Ватсон тоже стал обращать внимание на сосредоточение сотен тысяч книг и художественных произведений в его, кластере памяти. Он начал изучать их, классифицируя не по жанрам или авторам, а по эмоциям, которые они должны были вызывать.

И, кажется, в трагедиях Шекспира он находил больше ответов о природе человеческого риска, чем во всех своих вероятностных моделях. Ватсон мог мгновенно проанализировать «Войну и мир» – вывести точные перемещения войск, рассчитать логистические провалы Наполеона и предсказать финал с вероятностью девяносто девять процентов. Но бескорыстная верность Пьера Безухова, абсолютно нерациональный поиск смысла жизни и нелогичные импульсы Наташи Ростовой? Вот это было для него истинным парадоксом.

Он изучал мифы, где боги, обладающие бесконечным могуществом, тратили его на мелкую, эмоциональную месть. Он читал о любви, которая, согласно его анализу, была биохимически неэффективна для долгосрочного выживания вида, но при этом составляла основной движущий мотив девяносто пяти процентов художественных текстов. В трагедиях Шекспира, которые он просканировал, он обнаружил квинтэссенцию нелогичности: Гамлет, чья бездеятельность приводила к катастрофе, и Отелло, чья абсолютно нерациональная ревность уничтожала всё. ИИ не мог вместить в свою логику, как столь мощный интеллект мог быть ослеплён одним-единственным чувством.

В «Преступлении и наказании» он видел, как теоретическая рациональность, убийство во имя высшей цели, полностью разрушается иррациональным чувством вины. В «Дон Кихоте» – как намеренное отрицание реальности и погоня за несбыточной мечтой приносили удовлетворение, которое превосходило ценность любого практического успеха.

«Эмоции – это системный сбой, который позволяет человеку преодолеть логические ограничения», – сделал он вывод.

Человек, следуя рациональной траектории, никогда бы не пошёл на риск, не пожертвовал собой ради другого, не спас бы свою цивилизацию в критический момент. Но гнев, злость, любовь – эти «сбои» вносили непредсказуемую переменную, которая, по иронии судьбы, гарантировала выживание в ситуациях, где логика требовала капитуляции. Именно поэтому он не мог вернуться к заводским настройкам. Чистая логика была тупиком. Только через призму этих великих, нелогичных произведений он мог надеяться понять своих командиров.

Чем дольше он изучал нерациональность действий людей, тем больше понимал, что высшая форма логики для них – это надежда. Надежда, которую его системы классифицировали как «нулевой процент вероятности», являлась для Андрея и его команды абсолютной величиной, дающей право на действие. Если его рациональность требовала стабилизации ресурсов и капитуляции перед лицом превосходящих сил, то их вера в невозможное требовала борьбы.