Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело

Путь до Бейкер-стрит предстоял совсем не близкий, но эти несколько часов быстрого ходу я преодолел почти незаметно, не чувствуя времени и утомления от длинной дороги, поскольку у меня появилось новое занятие. Любоваться и противиться, предвкушать и бунтовать, сомневаться и не сомневаться, впадать в панику и в экстаз, вздыхать горестно и с надеждой – и всё по поводу одного-единственного человека. Как ни убеждал я Холмса и себя заодно, что расположение мисс Морстен мне совершенно безразлично, поднявшееся откуда ни возьмись волнение и только что пережитый страх близости с молодой прелестной особой постановили, что по крайней мере с одним из них я был неискренен. Действительно, странное дело. Я пытался напомнить себе о том, как еще совсем недавно на Бейкер-стрит она не вызвала у меня ничего, кроме сочувствия ее беде с исчезнувшим отцом, то есть ничего такого, что можно было бы назвать особым расположением, и не мог понять, каким образом и когда угодил в этот невидимый плен. С какого момента мысли о Мэри Морстен перестали быть обычным рассуждением о еще одной человеческой натуре, а она сама из очередного примера, занимавшего скучающий в ожидании работы мозг, превратилась в предмет навязчивого беспокойства?

Несомненно одно: намеренно ли или по неосторожности, но именно Холмс запустил этот процесс. Его замечание о том, что мисс Морстен прониклась ко мне кое-чем волнительным, заставило меня задуматься и понемногу начать испытывать что-то похожее. Можно ли назвать ответным чувство, возникшее к человеку только от известия о том, что он этим же чувством к тебе уже охвачен? Наверное, да. Более того, наверное, это-то и есть настоящее ответное чувство, родившееся исключительно в качестве ответной любезности и совершенно не учитывающее собственно отношение к объекту. Но возможно ли, чтобы человек вдруг сделался привлекательным из-за одних только размышлений о нем? Почему бы и нет? Напряженное внимание к любому объекту – даже неживому – настраивает тонкие нити восприимчивости. Вероятно, пристальный вдумчивый взгляд – ключ к познанию красоты и совершенства всего сущего, где в таком случае найдется место и восхищению прелестями женской молодости: если научиться любить весь окружающий мир, вплоть до последней букашки, то почему бы в числе прочего не влюбиться и в мисс Морстен? Выбор безграничный – уже не выбор, а обретение, не знающее исключений. Поразившись великолепию небес, неизбежно постигнешь неотразимость такой же бездонной синевы глаз, а умение наслаждаться стрекотанием вертлявых сорок рано или поздно подружит или хотя бы примирит с говорливостью и непоседливостью женщин. И всё бы хорошо, но я всё еще далек от таких открытий и прекрасно это понимаю. В таком случае не является ли мое ответное чувство банальным и жалким проявлением тоски? Жаждой уцепиться за малейший шанс? Мое вежливое участие, не посоветовавшись с хозяином, зачем-то вдруг окрасилось в романтические тона, и теперь я не знал, к чему склониться – счесть себя обманутым или счастливым. Любовь – единственная болезнь, от которой не то чтобы не нашли лекарств. Скорее, не придумали, что с нею делать: немедленно лечить, гасить горячку всеми средствами – или, напротив, отдаться роковому вирусу и разжигать пламя недуга до такой степени, чтобы оттянуть выздоровление.

Вернувшись по дороге памяти на несколько часов назад, я вспомнил, как готов был расшибиться в лепешку, только чтобы доставить счастье мисс Морстен. О себе я тогда точно не думал. Как и о любви. Мысль, что меня это ожидает, даже не подумала придуматься моей голове. Теперь, когда мне хотелось также расшибиться, только чтобы уже мисс Морстен доставила счастье мне, я сполна проникся своим чувством. И готов это смятение наречь любовью. Значит, любовь – это когда не дарят, а требуют даров? Капризное эгоистичное чувство, не имеющее ничего общего с благородством и заставляющее страдать, – это и есть воспетая поэзией любовь? Тогда что было то, в те самые часы, когда не представлялось никакого другого блаженства, кроме как рассеять эту безграничную ее печаль, увидеть ее радость и знать твердо, что она с ней не расстанется? И зная это, на этом покончить, не задумываясь о чем-то взамен, потому что душе награда уже досталась? И лишь спустя некоторое время иногда вспоминать об этой истории с удовлетворением, что всё так прекрасно завершилось. Вот это – как назвать?

Ночь уже близилась к концу, когда я добрался наконец до Бейкер-стрит. Там мне предстояло разрешить непростой вопрос. С одной стороны, мне полагалось не шуметь, чтобы не разбудить миссис Хадсон. С другой стороны, я проголодался настолько, что вести себя тихо не было мочи – завтрака от мирно спящей хозяйки не дождешься. А еще с одной «другой стороны», уже третьей по счету, я подумал, что у нее может быть бессонница, она мучается, ворочаясь в постели и не зажигая свет из упрямства, отлежав бока и злясь, что некуда потратить невесть откуда свалившуюся бодрость. Послужит ли мой захватывающий отчет о сегодняшних событиях достойной платой за то, что попрошу себе ранний завтрак или поздний ужин? И как бы это потактичнее сделать?

В этот момент я и задел эту чертову вешалку. И почему она всякий раз падает на пол! Что за неустойчивая конструкция!

– Доктор, это вы? – раздался из-за двери ее комнаты голос, который заставил меня вздрогнуть и заодно усомниться, достаточно ли надежна разделительная стенка между мирами – нашим и инфернальным, – и не образовалась ли в ней какая-нибудь дырка. Господи, неужели у меня по утрам такой же?! С надеждой о том, что миссис Хадсон спала хотя бы не слишком крепко, пришлось распрощаться. Если она и бодрствовала, то совершенно точно не здесь, и тем не менее даже из того далека, куда перенес ее сон, она умудрилась догадаться, что вернулся именно я и никто другой. Непостижимо! Что ж, теперь-то точно можно к ней присоединиться.

Надо сказать, сначала миссис Хадсон, возможно не слишком довольная тем, что ее застали без чепца, в котором она удивительно напоминает кувшинку, не очень-то спешила пойти навстречу моей просьбе. Мне пришлось поменять последовательность изложения, пропустив вперед предложения о завтраке подробности норвудской переделки, чтобы разжечь и ее аппетит тоже, но она только сидела с распущенными седыми волосами, словно колдунья из сказки, на постели, всё еще аккуратной, будто в нее и не ложились, терла глаза, почесывалась и громко зевала. Я рассказал ей про маленькие следы и про другие интересные факты, которыми изобиловало убийство в Пондишери-Лодж, но она слушала про то, какие нынче пошли дети и во что в итоге извратилась когда-то безобидная игра в Робина Гуда и шерифа, с каким-то скептическим выражением, будто я рассказываю ей сон, перед нелепостью которого спасовал даже сонник.

– Представляете, миссис Хадсон, – воскликнул я, чтобы помочь ей преодолеть заторможенность, – в этом деле не обошлось без участия ребенка!

– Кто бы сомневался. А где второй ребенок? Только не скажите, что вы потеряли мистера Холмса по дороге.

Затем она, пообещав приготовить мне что-нибудь, встала, открыла шкаф и вынула из него какой-то солидных размеров фолиант.

– Этот географический справочник остался у меня после смерти мужа. Ну-с, доктор, поищем вашего ребенка.

С этими словами она принялась листать страницы, а я смотрел на нее с удивлением.

– Ага, вот! Я так и думала. Насколько я помню, мисс Морстен говорила вам, что ее отец служил на Андаманских островах, так? А теперь прочтите вот здесь.

Я стал читать. Это была небольшая статья про эти самые острова, и помимо сведений о месторасположении, климате, растительности и прочем в ней присутствовало описание аборигенов – чрезвычайно уродливых и злобных карликов. Как утверждал источник, на данный момент представители этого племени считались самыми мелкими из всех известных на планете людей.

– Дочитали? Что скажете?

– Очень занимательно, но при чем тут дети?

– Вы абсолютно правы, доктор. Дети ни при чем. Не кажется ли вам, что маленький след принадлежит не ребенку, а туземцу с этих самых островов?

Она ушла на кухню, а я снова перечитал заметку. Оттопыренные пальцы, стрельба отравленными шипами как любимый способ охоты на зверей и белолицых андаманцев вроде Шолто… То, что в исполнении миссис Хадсон выглядело легкомысленным ляпом наугад, в моей голове при внимательном прочтении и тщательном сопоставлении данных справочника с нашей информацией выстроилось в четкую, обоснованную трезвым рассуждением версию, вполне пригодную для обсуждения с Холмсом.

Он пришел через час. Я уже успел подкрепиться и принять ванну и, устроившись у камина, размышлял о всех странностях этой диковинной истории, когда колокольчик в холле известил нас о его возвращении. Я услышал только первые слова радушного приветствия миссис Хадсон, потому что почти сразу все звуки потонули в заливистом лае. Холмс вернулся с компаньоном, но вошел в гостиную один.

– А где Тоби? – удивился я.

– Да ну его! – Мой друг с раздраженным лицом уселся в кресло и тут же нервно заерзал в нем. – Привязал эту глупую псину в прихожей, только чтобы не видеть. Честное слово, у меня была мысль прогнать его, а Шерману сказать, что он убежал и не вернулся.

Глупая псина подтверждала заключение Холмса тем, что продолжала истошно тявкать из холла, так что мы были вынуждены закрыть дверь. Не откладывая дело в долгий ящик, я поведал Холмсу, что мне удалось установить личность сообщника Смолла. Я рассказал о том, как, догадавшись, что преступника следует искать непременно в каком-нибудь географическом справочнике, я, правда без особой надежды на успех, спросил у миссис Хадсон, не осталось ли у нее чего-то подобного от мужа, и, порывшись в такой книжке, обнаружил описание внешности туземца с Андаманских островов. Так уж совпало, что я сделал это признание, пока миссис Хадсон занималась на кухне завтраком для Холмса.

– Прекрасно, Ватсон! Теперь будем знать, что у миссис Хадсон есть такой справочник. Может, там присутствуют данные и на других преступников. Я, к сожалению, плохо представляю себе, чем занимается география, но сегодня выяснилось, что это, оказывается, очень полезная для сыщика наука. А теперь перейдем к моим новостям. Уф! Ну и пес, скажу я вам! Совершенно бестолковый! Джонс, та самая жирная скотина…

– Да, я видел его, – кивнул я. – Инспектор Джонс.

– Сегодня он имел превосходную возможность посмеяться надо мною, видя мои мучения с этим никчемным Тоби. Несколько раз я вынужден был возвращаться к усадьбе, чтобы вновь заставить собаку идти по следу. Вы не представляете себе, Ватсон, как он меня умотал, и я так и не понял, по какому же следу он меня пытался вести. Кстати, – вдруг насторожился Холмс, – что за запах у нас такой? Вы не чувствуете?

– Чувствую, – ответил я.

– Неприятный. Если уж на то пошло, я бы даже сказал, вонь, откровенно говоря.

– Пожалуй, соглашусь. Действительно, достаточно неприятный. И, что интересно, миссис Хадсон тоже им обеспокоена.

– И что? – отреагировал он сдержанным нетерпением и неудовольствием. – Вы обыскали дом? Не хватало, чтобы у нас обнаружился здесь труп. Достаточно одного покойника на сегодня.

Я ответил, что, конечно, обыскал и что миссис Хадсон помогала мне в этом, но только без толку, так как запах этот успел распространиться по всей квартире, поэтому мы не смогли обнаружить место, откуда он начал свою экспансию. Примерно за полчаса до появления моего друга я даже решился поинтересоваться у миссис Хадсон как можно тактичнее, не случилось ли чего с нашими съестными запасами на кухне, на что она заметила, что до моего появления воздух был, вне всяких сомнений, чище. Я принял это за метафору, то есть не в прямом смысле, но теперь и Холмс, приблизив ко мне свой животрепещущий нос прямо как Тоби, шумно вдыхал воздух и тихонько приговаривал:

– Странно, он какой-то знакомый. Ну да ладно. Слушайте дальше. Так вот, этот четвероногий бездельник быстренько потащил меня к себе домой…

– То есть как к себе? – удивился я.

– То есть к старику Шерману, представляете?! Они же живут вместе, если помните. Но вряд ли он хотел взять с собой хозяина. Шерман со своим нюхом в этом деле не помощник. Думаю, он просто решил отсидеться под крылом старика.

– Прошу прощения, Холмс, что напоминаю вам об этом, но, может, вы в спешке забыли… вы же спешили напасть на след Смолла, так что это вполне простительно…

– О чем забыл?

– Тоби держит след, только если дать ему его понюхать. То есть он не самостоятелен в своем выборе…

– Благодарю вас, Ватсон, мне это известно.

– Я хотел сказать, если вы забыли дать ему понюхать…

– Не беспокойтесь, всё, что надо, он понюхал.

– Я просто пытаюсь выявить причины такого странного поведения с его стороны…

– Уверяю вас, ему были предоставлены все возможности. У него живого места на носу не осталось, всё утыкано отпечатками протеза, так я ему дал нанюхаться. Он не смел и головы поднять у меня.

– В таком случае у него не осталось прав на мое заступничество. Выходит, ленивец настолько не хотел работать! – охнул я.

– А вы еще держали его на руках. Впрочем, теперь я понимаю зачем. Иначе бы он сбежал.

– Откровенно говоря, Холмс, я еще тогда хотел предупредить вас, что с этим псом что-то не так, – признался я скрепя сердце.

– Кое-как я его силой оттащил оттуда, заставил вернуться, и где-то с середины пути этот Тоби потрусил уже совсем в другую сторону. И куда, вы бы думали, он меня привел?!

– Куда? – с живейшим интересом откликнулся я.

– Как вы думаете, почему я здесь?

– Почему?

– Я вам дал подсказку. Надо только связать. То, что под носом.

– И все-таки? – попытался я уточнить после того, как украдкой скосил глаза в указанную сторону.

– Я спросил вас, куда он меня привел и почему я здесь. Осталось сделать только небольшое умственное усилие…

– Так мне ответить, почему вы здесь или куда вас привел Тоби? Не обижайтесь, Холмс, но вы засыпали меня вопросами. Не могу же я…

– Дорогой мой друг! – устало саркастически заметил Холмс. – Я сижу сейчас здесь перед вами, а не рыщу по Лондону в поисках Смолла, потому что именно сюда привел меня этот мелкий кривоногий пакостник с поросячьим хвостом!

– Понятно, – кивнул я. – Разумеется, вы о Тоби.

– О ком же еще! К нам на Бейкер-стрит, представляете?! Вроде как говорит: «Раз не ко мне домой, так давай тогда к тебе», вот как! Ну, тут я уже не сдержался… Черт, ну это же совсем невыносимо! Откройте окно хоть, что ли.

Поток свежего воздуха распахнул дверь, отчего истошный лай, не прекращающийся ни на секунду, ворвался в комнату.

– Да что ж он так разошелся! – не выдержал Холмс и подошел к двери. – Миссис Хадсон, нельзя ли с ним что-нибудь сделать?

– Мистер Холмс, ваш четвероногий друг взбесился из-за обуви другого вашего друга. Двуногого, – каким-то чудом сквозь лай Тоби донеслись до меня фрагменты ответа нашей хозяйки.

– Ватсона? – предположил Холмс довольно уверенно.

– Посмотрите сами. Ему не дает покоя правый ботинок доктора. Мне, признаться, тоже.

– А вас что не устраивает?

– Как что?! Мне все-таки хочется, чтобы вы позавтракали хоть с некоторым аппетитом.

– А при чем здесь ботинок Ватсона?

– Я его тщательно почистила, но он всё равно сильно пахнет этим ужасным креозотом.

– Точно! – радостно воскликнул Холмс. – Креозот! Вот чем у нас так разит!

Мы с Холмсом присоединились к миссис Хадсон, чтобы убедиться: Тоби действительно имел ярко выраженные претензии к моей обуви и демонстрировал их без малейшего уважения к чужому имуществу.

– Ай да молодец! – просиял Холмс и, нагнувшись, ласково потрепал пса.

– Не вижу причины хвалить этого злобного хорька, – заметил я с обидой, пытаясь отодрать настырную собаку от своего ботинка. – Даже если я и влез где-то в креозот, что ж мне теперь – отдать на растерзание свою лучшую обувь?

– Вы не поняли, Ватсон! – облегченно рассмеялся Холмс. – Смолл с напарником были также неаккуратны, как и вы. Вспомните отпечатки протеза и маленькой ступни в креозоте. На этом я построил свой расчет, потому и натаскал Тоби именно на этот запах, а вы сбили его с верного маршрута. Теперь ясно, почему он привел меня к Шерману. Он шел по вашему следу. Однако как он догадался, что вы вернулись сюда? Ведь, передав мне Тоби, вы поехали с мисс Морстен в кэбе, не так ли? Даже если ему и такое препятствие нипочем и он проследил путь экипажа, почему он не повел меня сначала в Лоуэр-Камберуэлл, а уж потом сюда?

– В Лоуэр-Камберуэлл? – переспросил я.

– К мисс Морстен, – пояснил Холмс. – Вы же, надеюсь, отвезли ее до самого дома, а не высадили где-нибудь посреди ночи?

Мне пришлось признаться, как всё было на самом деле, а заодно, чтобы поскорее переключить внимание Холмса, признать безусловные способности Тоби. Похоже, это и вправду невероятно умный пес с исключительно чувствительным носом.

– Ну что ж, – подытожил Холмс, – первое романтичное свидание вы провалили. С другой стороны, благодаря вашему позорному бегству мы убедились в замечательных качествах этой девушки. Ай да мисс Морстен! Так и попросила не падать в канавы? Слово в слово? Браво! Такая сердечная чуткость нам очень даже пригодится. – Он выпрямился и огляделся с совсем другим выражением. – У вас найдется другая обувь для ночной прогулки?

– Конечно, – ответил я.

– Тогда собирайтесь. Сделаем еще одну попытку. Что-то мне подсказывает, что она будет удачной.

И он снова нагнулся к Тоби. Всё то время, что я употребил на сборы, мой обостренный ревностью слух терзали немыслимые по щедрости комплименты, отдающие должное не только недюжинным способностям Тоби, до которых «кое-кому еще расти и расти», но и его стройным ногам, дивному хвосту и прочим прелестям экстерьера.