Бурый. Медальон удачи

Все персонажи данной книги выдуманы автором.

Все совпадения с реальными людьми, нелюдьми, а также тварями, считающими себя людьми, абсолютно случайны. Аналогии с местами, учреждениями, любыми происходившими ранее или происходящими в настоящее время событиями – не более чем плод фантазии. А если подобное случится в будущем, то автор будет гордиться, что Провидение тоже читает его книги.

Глава 1

Я стою спокойно перед строем…

Голос в голове отвлекал, раздражал и попросту мешал. В первую очередь мешал слушать речь генерала от инфантерии, который затеял целый спектакль ради моей весьма скромной персоны. Вот оно ему надо было? Мне то, понятное дело, абсолютно никуда не уперлось. Тем более, что я до сих пор не очень понимаю, где нахожусь и что вообще происходит.

Плац военного училища? Или воинской части? А почему лица напротив меня в строю такие молодые? Что я здесь делаю? И почему это место кажется мне родным?

– Мы обязаны свято хранить традиции нашего кадетского корпуса, – разносился по округе голос генерала, усиленный мощными динамиками. – Помнить о том, что наши выпускники не только вписали много славных страниц в историю Отечества, но и всегда служили надёжной опорой для императорского престола.

О как…

Это я, значит, опора престола? Голова трещит, как будто накануне выпил цистерну спирта. Именно так и должно поступать фундаменту власти, ещё к тому же и императорской. Главное повод найти правильный и значимый. День взятия Бастилии, например… Тьфу ты, причём здесь Бастилия?

Где я? Как меня зовут? Очень похоже на сильнейшее алкогольное отравление и это при том, что я откуда-то точно знаю, что ничего не употреблял накануне. Да и не накануне тоже. Я, в принципе, к горячительным напиткам отношусь весьма прохладно.

Почему же тогда так сильно болит голова? Случилось что-то плохое? Со мной или вообще? Не помню, что именно, но это наверняка крайне важно.

– Вы все знаете имена героев, отмеченных высочайшими наградами Русской империи, – продолжал тем временем надрываться вошедший в раж генерал. – Когда-то они были такими же кадетами, как и все вы, но упорная учёба и любовь к Родине сделали из них достойнейших представителей дворянства и офицерского сословия.

Странно… Какая-то часть мозга реагирует на крики генерала с восторгом, привычно и не задаваясь глупыми вопросами, «что», «как» и «почему»…

А вот другая почему-то удивляется. Дворянское сословие? У нас есть аристократы? Разве их в прошлом веке на столбах не перевешали?

Впрочем, голова болела так сильно, что лишний раз напрягать мозги не хотелось. Раз говорят про дворян, значит кто-то выжил.

– Малеев, подбородок выше! – прошипели сзади мне на ухо. Ох ё! Это ж я ещё оказывается не один тут перед строем.

От неожиданности я чуть было не подпрыгнул на месте, но тело среагировало гораздо быстрее. Спина напряглась, руки плотней прижались к бёдрам, а нижняя челюсть сама собой выдвинулась вперёд. Скосил глаза, пытаясь разглядеть, кто здесь со мной рядом, но оставалось только пожалеть об отсутствии органов зрения на затылке.

– Смотри мне, – за плечом опять раздалось шипение. Очень хотелось развернуться, но что-то подсказывало, что так я лишь поимею лишние неприятности. – Мне плевать, какой ты герой. Я из тебя буду лепить нормального человека.

Герой?

Это что-то новенькое. Я имя-то своё вспомнить не могу. Какое уж тут геройство мне приписывают. А с другой стороны, перед строем можно стоять по-разному. На расстрел примерно также вызывают.

– Кадетский корпус имени маршала Атаманова грудью закрыл прорыв на государственной границе. Безжалостные бандиты рассчитывали, что смогут безнаказанно грабить и убивать, но на их пути оказались двести воспитанников корпуса. Генерал Малеев лично возглавил оборону и выполнил свой долг до конца!!

Слова генерала доносились до меня как будто бы сквозь вату. Малеев? Это же я. Я Миша Малеев. А генерал Малеев тогда кто? Однофамилец?

Голову прострелило резкой болью, и я почувствовал, как колени непроизвольно начинают подгибаться. Картинка перед глазами поплыла, а звуки становились все тише и неразборчивей.

– Стоять!

Теперь в ухо уже не шипели, а, как мне казалось, практически орали, но тело никак не хотело реагировать на команды.

– Малеев, держаться!

Держаться… Держаться… Память услужливо подсунула картинку из ближайшего прошлого.

Я увидел мужчину в грязной шинели, который стоял перед юношей примерно моего возраста, и, взяв его за плечи, неторопливо отдавал боевой приказ.

– Смотри, Леонтьев, здесь берег крутой, хотя и кажется, что легко подняться. Никого с потенциалом у них не осталось. Судя по всему, обычная банда, которая покуражиться захотела. Было бы серьёзное подразделение, просто так в лоб не перли бы, а они массой задавить пытаются. Так что ты велосипед не изобретай, не надо здесь этого. Подойдут к дальней засечке – командуй стрельбу залпами. Ближе кто проскочит – выцеливайте по одному. Назначь трех-четырех самых метких в резерв, и пусть они этих шустрых отстреливают. Ну а уж если на берег карабкаться начнут, тогда гранаты. Приказ ясен?

– Так точно, господин генерал, – Леонтьев смотрит на командира не моргая.

– Надо держаться, сынок, – совсем не по уставу завершает свои наставления начальник корпуса. – Держаться изо всех сил. Сомнут твой фланг – рухнет вся оборона. Рухнет оборона – эти скоты пойдут дальше. А там женщины и дети. Старики. Их защитить некому. Пока что, некому. Так что вариантов нет, Лёша. Надо держаться!

– Я все понял, господин генерал, – Леонтьев кивает, а затем тоже добавляет совсем не по уставу. – Не переживайте, Александр Дмитриевич. Все хорошо будет.

Алексей Леонтьев был старшиной учебного взвода, отличником и активистом. И даже обладал потенциалом на уровне двадцать пятого румба. Не бог весть что, но многим и о таком мечтать не приходится. Все были просто уверены в том, что со временем Леонтьев сделает блестящую карьеру в Генеральном штабе, тем более, у него там вроде бы дядя…

Лёша взорвал себя гранатой, когда взвод погиб полностью, а одетые в чёрное фигуры уже начали карабкаться по крутому склону. Парень коршуном даже не спрыгнул, а практически упал на бандитов сверху, крича что-то нецензурное, а затем прогремел взрыв…

– Малеев, вы меня слышите?

Картинка с берегом речушки начинает тускнеть, и я понимаю, что все увиденное только плод моего воображения. Взвод Леонтьева был от меня на другом фланге, так что наблюдать за их гибелью я не мог в принципе. Пытаюсь открыть глаза, но в них как будто бы песка насыпали.

Но хотя бы ясно, что я Малеев. И мужчина в шинели – это скорей всего мой отец. Отец… Папа… Слова отзывались внутри меня каким-то шевелением, но я никак не мог вспомнить лицо отца. Или это другой генерал. Что вообще я сейчас видел?

– Малеев!

Кажется, чего-то удостоен, награжден и назван молодцом!!!

Чего удостоен? Хотя про награду что-то там говорили, но явно не в контексте песен… Откуда вообще в моей голове эта песня! Кто такой Высоцкий? Откуда Высоцкий? И почему вообще ко мне прицепилась эта мелодия?

В палате, а сейчас это явно был не плац, а медицинская палата помимо меня находилось четверо. На стуле у кровати сидел доктор, а у входной двери стояли трое. А как я в палате оказался, кто-нибудь объяснит? Меня в психушку привезли? Или что со мной? Спрашивать опасно, это даже мой воспалённый мозг понимает.

Увидев, что я открыл глаза, врач тепло улыбнулся, а затем начал считать пульс на запястье, сверяясь со старыми наручными часами. Кстати, фабрика «Зенит», серия Альфа. Это ж сколько им лет? Их же выпустили в одна тысяча…

Когда-то я мечтал иметь такие же, поэтому сейчас непроизвольно обратил внимание. А это интересно, кстати. Их же выпустили весьма ограниченным тиражом к пятилетию спецгруппы. А тут обыкновенный с виду доктор… Все страньше и страньше, как говорили в одной известной сказке.

В висках застучали молоточки, а в голове образовалась новая и весьма неприятная мысль. Это я хотел часы «Альфа» или Миша Малеев? И кто такой я?

– Господа, я думаю, что у юноши банальное переутомление на фоне сильнейшего стресса, – повернулся доктор к троице, стоявшей вдоль стены и внимательно следившей за моим пробуждением. – Я бы рекомендовал постельный режим и моё наблюдение в течение недели.

Двое военных, один гражданский. Хотя, гражданский – это характеристика авансом. Что-то не так с этим товарищем. Или господином? А что у нас, кстати, не так с товарищами?

– Спасибо, Филипп Витальевич. Особенно, что юноша жив и в сознании. Он же способен отвечать на вопросы? – задавший этот вопрос оказался облачен в строгий черный костюм с таким же черным и безумно узким галстуком-селедкой. Причём от одежды за версту несло казенщиной, и болезненно худой владелец костюма даже не пытался как-то исправить ситуацию. Чувствовалось, что цивильный наряд ему непривычен, поэтому он постоянно оттягивал воротник на рубашке и демонстрировал крайнюю степень нетерпения.

Почему-то у меня сразу же возникло стойкое убеждение, что он не имеет никакого отношения к кадетскому корпусу и присутствует здесь исключительно по делу, а не потому, что сильно переживает о моем самочувствии. И на его вопросы мне тоже придётся ответить вне зависимости от желания и возможности.

– Отвечать способен, – пожал плечами доктор, – но я бы пока не советовал. Состояние нестабильное, психика юноши истощена. И мы пока не знаем, что может стать причиной следующего приступа.

– Радость, конечно же, – пророкотал генерал, тот самый, что толкал речь с трибуны. Кстати, есть повод гордиться собой. Вряд ли генералы всех подряд в палату лично навещать приходят. – Не каждый кадет может похвастаться орденом Святой Анны.

– Ого, – теперь во взгляде врача сквозило безграничное уважение. – Может быть, вы и правы. Я и не думал, что у нас в корпусе будет учиться такой герой. И что же за подвиг он совершил?

– Вам этого знать не нужно, – вновь влез разговор мужчина в костюме. Прям особист! Ну вот точно особист! Это их манера поведения. Сначала тумана напустят везде, где не нужно, а затем щеки надувают от осознания собственной важности.

Генерал неодобрительно покосился на особиста, но решил, видимо, не устраивать уроков по этикету. Может счёл, что время и место неподходящие, а может элементарно побоялся. Особисты никогда не действуют прямо. Сейчас поставишь такого хлыща на место, а затем ходи и оглядывайся, не зная, откуда именно какая-нибудь подлость прилетит.

– Господин Мелехин, – услышав голос офицера, стоявшего рядом с генералом, я непроизвольно встрепенулся и чуть было не попытался вытянуться, лёжа на кровати. Эти шипящие интонации я ни с чем не перепутаю. – Мне кажется, что внутри медицинского блока при любых обстоятельствах главным остаётся мнение доктора. Так что, думаю, расспросы Малеева можно отложить на более позднее время. В конце концов, он никуда не денется из стен корпуса.

– Я учту ваше мнение, ротмистр, – сухо ответил Мелехин, даже не сделав попытки повернуть голову в сторону строевого офицера. – Или вы считаете своим долгом защищать любого воспитанника, не проверив его биографию?

– Штабс-капитан, – процедил офицер. – Штабс-капитан Курков. И я требую, господин советник, чтобы вы обращались ко мне по уставу, иначе оставляю за собой право на сатисфакцию.

– Простите великодушно, – в мерзкой улыбке расплылся Мелехин. – Я просто запамятовал, что вы уже не служите в Алабинском кавалерийском полку. Хотя жаль… Несомненно, гвардия многое потеряла…

Скрип зубов Куркова послышался так отчётливо, что мне захотелось зажмуриться. Казалось, ещё секунда и в палате начнётся банальная драка.

– Курков, молчать! – неожиданно вмешался в перепалку генерал. – А вы, господин советник, потрудитесь принести извинения.

Особист хмыкнул и досадливо дёрнул плечом, но, к моему удивлению, генерал закусил удила и не собирался давать спуску советнику.

– Я жду, господин Мелехин, – процедил он, уперев в особиста тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей.

– Извините, штабс-капитан, – промямлил, наконец, советник, явно недовольный вмешательством старшего начальника.

– По всей форме, – с нажимом потребовал генерал, и особист вскинул голову, собираясь возразить, но тут же странно обмяк и сжался, как будто в ожидании удара. Мне показалось или по моему телу пробежали мурашки?

– Извинения. По всей. Форме! – по раздельности медленно произнёс генерал, и Мелехин послушно, как заведённый болванчик, протараторил.

– Господин штаб-капитан, я советник 3-го класса Особенной канцелярии Григорий Мелехин перед лицом Господа Бога и ваших товарищей прошу простить мою грубость, сказанную по скудоумию!

Ну ничего себе. От увиденной картины у меня натуральным образом челюсть отвисла, а где-то на задворках сознания всплыло воспоминание, что извинение подобной формы является редкостью и может использоваться даже в случаях завершения кровной вражды между кланами.

А вот семья просит извинений по-другому. Как именно, вспомнить я не успел, потому что у меня прострелило голову резкой болью, причём настолько сильной, что я даже застонал от неожиданности.

– Господин генерал! – воскликнул доктор и бросился ко мне с таким видом, как будто меня ударили. – Ну не здесь же!

– Простите, – пробормотал генерал, – я как-то не подумал.

– Товарищ генерал, – официальным тоном по звуку напоминавшем наждачку обратился к начальнику корпуса особист. – Хотелось бы напомнить вам, что вы превысили полномочия и использовали «Харизму» в личных целях против лица, не являющегося вашим подчинённым, ещё и гражданского… Это является…

– Рот закрой, – устало посоветовал ему генерал. – Надоел хуже горькой редьки. Выметайся из палаты. Моему кадету требуется покой. Как говорится, врачи рекомендуют…

– Я настаиваю на опросе кадета Малеева, – предпринял попытку сопротивления особист, но у генерала, похоже, напрочь, упала планка.

– Выметайся, кому говорят! Это приказ! – генерал повысил голос и вновь наклонил голову, а Курков сжал кулаки. Чует моё сердце, у особистов в этих краях хлеб нелёгкий…

– Тогда ровно один вопрос господину доктору! – быстро сориентировался в обстановке Мелехин. – Только один вопрос!

– Валяй! Только шибче! – то ли разрешил, то ли сплюнул генерал.

– По уставу, в случае гибели подразделения командир обязан стараться сохранить жизнь подчинённого с наивысшим потенциалом! – скороговоркой выпалил особист. – Получается, что, отправляя в тыл с донесением Михаила Малеева, начальник кадетского корпуса исходил из того, что сохраняет для Отечества наиболее боеспособную единицу. Я хочу знать уровень потенциала слушателя Малеева. Господин доктор, вы же производили замеры?

– Производил, – медик выпрямился, но я уже успел заметить в его глазах растерянность. – У Михаила нет потенциала силы. Он нулёвка…

Глава 2

Нулёвка…

Что-то отдаётся внутри меня, но пока не очень чётко. Что значит нулёвка? Нет потенциала силы? Какой силы?

Кажется, что надо поспать, если, конечно, все происходящее и так не является безумным кошмаром. Ну не может же считаться нормальным состояние, когда я даже не в полной мере осознаю своё имя, не говоря уже обо всем остальном происходящем.

«Амнезия вследствие стресса». Всплывшая откуда-то из глубин сознания мысль облегчения не принесла, потому что ничего не объяснила. Какая амнезия? Насколько это опасно и как долго может продлиться?

Тем временем в палате образовалась картина маслом под названием «И вроде бы ничего такого, но в то же время ничего ж себе!»

Особист Мелехин сиял, как начищенный самовар, явно довольный услышанным от доктора словом «нулёвка». Армейский лекарь, в свою очередь, выглядел виноватым, как будто по незнанию выдал какую-то страшную и тщательно скрываемую тайну.

А вот начальник кадетки и штабс-капитан Курков… Черт, я даже не знаю, какое слово лучше подойдёт для описания их состояния… Такое ощущение, что они пребывают в состоянии полнейшего шока.

– Господа офицеры, – простонал я, изображая последние муки умирающего. – На какие ещё вопросы я должен ответить? Я готов!

Следующим пунктом моего нехитрого плана значилось изобразить потерю сознания, но, как оказалось, пока что хватило и продемонстрированных актёрских способностей. Доктор чуть ли не силой вывел из палаты гостей, а я закрыл глаза, надеясь, что головная боль скоро утихнет. Как-то слишком много информации свалилось на меня одновременно, и есть подозрение, что мой мозг может элементарно её не переварить.

У меня погиб отец. Эта мысль казалась мне самой важной сейчас. Она отдавалась где-то в груди тупой болью, но сколько я не силился, у меня никак не получалось элементарное действие – вспомнить его лицо. Обрывки воспоминаний на уровне эмоций и прикосновений. Запах формы и кожаной портупеи. А вот лицо вспомнить не мог. Может быть, это защитная реакция организма, чтобы детская психика окончательно не слетела с катушек?

Другой вопрос, что и мои рассуждения подростку явно не соответствуют. Почему я не помню своего прошлого? Кто такой Атаманов и почему кадетский корпус носит его имя? Какие бандиты напали на страну и почему больше оказалось некем заткнуть дырку в обороне? Где я вообще?

Дверь в палату отворилась и на пороге вновь возник доктор, причём не один, а в сопровождении какого-то пожилого мужчины. По накинутому на плечи халату, я сделал вывод, что спутник врача не сотрудник лазарета, однако почему-то меня это не успокоило. Ещё один особист с вопросами? Как объяснить им, что я сам ничего не помню? Причём желательно сделать это так, чтобы не оказаться в психушке.

Вот, кстати, что такое психушка, я помнил и осознавал прекрасно. Очень важная и нужная информация в моем положении. Лучше бы, конечно, чтобы я помнил про что-то другое, более актуальное.

Тем временем, доктор и его сопровождающий подошли к моей кровати, и я буквально физически почувствовал взгляд пожилого мужчины. Неприятный взгляд, кстати. Такое ощущение, что он пытался заглянуть куда-то внутрь меня, в самую голову.

– Однако, – произнёс пожилой и взглянул на меня уже с интересом. – Филипп Витальевич, вы уверены, что результаты ваших замеров верные? У юноши отсутствует потенциал силы?

– Прибор исправен, – суетливо ответил доктор. – Я перепроверил его работоспособность на себе. Но у кадета нет ни единого всплеска.

– Очень интересно, – покачал головой пожилой, продолжая изучать меня, как неведомую зверушку в зоопарке.

– Прошу прощения, если мой вопрос прозвучит нагло, – я подтянул тело и оказался в полусидячем положении, продолжая изображать из себя смертельно больного. – Но мне кажется, что обсуждать меня же в моем присутствии невежливо. Или я уже приговорён к смерти? Может быть, я все-таки имею право знать, что со мной не так?

– А юноша с гонором, – с откровенным удовольствием прокомментировал пожилой мужчина, обращаясь к Филиппу Витальевичу, а затем все-таки повернулся ко мне. – Здравствуйте, молодой человек. Меня зовут Лев Робертович Бинштейн, я профессор кафедры изучения и применения потенциалов. Господь не дал мне особенных талантов, но я умею различать потенциалы силы у людей вне зависимости от степени их развития. Это, надеюсь, вам понятно?

Мне было абсолютно ничего непонятно, но я, естественно, ничего подобного говорить не собирался, поэтому просто кивнул и продолжил смотреть на профессора с максимально умным выражением на лице.

– Скажите, юноша, а какой уровень магического потенциала был выставлен вам при первичном сканировании? – продолжал свои расспросы Лев Робертович.

Вот что ему ответить? Что он со мной на татарском последние пять минут разговаривает? Или врать, надеясь, что попаду пальцем в небо? Явно не самый умный вариант развития событий.

– Я… – начал все-таки я что-то говорить, нещадно напрягая свою память. – Мне… Профессор, я не помню!

Выпалив последние слова, я едва сдержался, чтобы не зажмуриться. Мне казалось, что прозвучать подобное должно максимально глупо и недостойно. Ну как так-то! Если в этом мире придают такое большое значение какому-то потенциалу силы, то не знать своих показателей может только клинический идиот. Это же наверняка выглядит примерно также, как семиклассник начнёт путаться при ответе на вопрос, сколько ему годиков.

– Отлично!

Вот теперь я уже не смог сдержаться, и моё лицо наверняка вытянулось от изумления. Что ж тут отличного то?

Однако мой ответ профессора не расстроил, а напротив обрадовал, как будто я только что подтвердил его блестящую научную теорию.

– Не очень понимаю вашей радости, – пробормотал я, но профессор с доктором явно не планировали удовлетворять моё любопытство. Один задрал подбородок, как будто совершил великое открытие, а другой смотрел на первого с обожанием, как будто видел это открытие своими глазами.

– Профессор, у меня есть сила? – практически крикнул я, забыв, что только что притворялся больным.

– Несомненно, – сподобился на ответ Бинштейн. – Однако вследствие физической или психической травмы она трансформировалась. Это крайне редкий, практически уникальный случай, который требует пристального внимания.

Да что ж за место такое! Их что, специально учат говорить загадками? Я и так не очень понимаю, что происходит, а от подобных ответов вопросов появляется ещё больше.

– Если вы хотите знать моё мнение, коллега, – продолжил говорить тем временем профессор, обращаясь уже к Филиппу Витальевичу, – то молодого человека необходимо выписывать и отправлять на занятия. Чем быстрее он попадёт в знакомую для себя обстановку, тем быстрее сможет восстановиться. Ну и сами по себе новые знания могут послужить стимулом.

Прекрасный план! Кинуть меня, как котёнка, в прорубь, рассчитывая, что я просто сумею выплыть. Прогрессивная медицина в действии. Остаётся только аплодировать стоя, рассчитывая, что найдётся кто-то более благоразумный.

– Спасибо, Лев Робертович, – кивнул, тем временем, доктор. – Я немедленно доложу ваши соображения начальнику корпуса.

И эта парочка просто напросто вышла из палаты.

Я вновь остался один и не понимал, как мне реагировать на происходящее. С одной стороны, можно порадоваться, что я все-таки обладаю какими-то способностями, а с другой… Тыкаюсь, как котёнок…

Я закрыл глаза, надеясь вспомнить хотя бы что-то, но вместо этого провалился в сон. Жалко только, что без сновидений. Ощущение, что просто свет выключили, поэтому проснувшись, я даже не понял, сколько именно времени проспал. Но явно немало, потому что у кровати обнаружился поднос с ужин.

Впрочем, меня гораздо больше интересовал другой вопрос, гораздо более острый и насущный. Я пулей вылетел из-под одеяла и как был метнулся к двери. Уже в коридоре я сообразил, что мне стоило хотя бы одеться, но возвращаться не хотелось. Я шёл по не очень длинному коридору и тыкался в каждую дверь, разыскивая нужный мне объект.

Как же все-таки мало нужно для счастья! Губы сами собой растянулись в счастливой улыбке, которая не исчезла с моих губ, даже когда я вышел обратно в коридор. Видимо, именно чувство блаженства притупило мою бдительность, так что опасность я заметил слишком поздно, когда деваться было особенно некуда.

– Малеев! Я смотрю, вам уже полегчало!

Напротив меня стоял штабс-капитан Курков, и, судя по всему, он явно не пришёл пожелать мне спокойно ночи.

– Да я… Это… Просто в туалет ходил, – судорожно подбираю слова, не понимая, что в такой час могло понадобиться ротному офицеру в санчасти.

– Сам ходил? – уточнил офицер. – Значит, здоров! Шагом марш в расположение!

– Почему здоров? – опешил я от такого вывода. – Филипп Витальевич сказал, что мне необходим покой.

– Потому что я сказал, что здоров! – отчеканил штабс-капитан. – И запомни! В моей роте нет героев и генеральских сынков! Есть только кадеты, которые исполняют приказы командиров чётко и незамедлительно! Это понятно?

– Так точно! – выкрикнул я, вытягиваясь по стойке смирно.

– Тогда шагом марш! – на тон ниже повторил Курков, оглядывая меня с ног до головы недовольным взглядом. – Форма где?

– Не знаю, господин штабс-капитан, – продолжая изображать я чудеса строевой подготовки. Что-то внутри меня отчаянно сопротивлялось, требуя прекратить балаган и искренне не понимая, почему это я вдруг изображаю из себя железного болванчика.

– Ладно, завтра разберёмся, – зловеще пообещал ротный. – За мной.

Я шёл вслед за Курковым, смотрел в его затянутую в китель спину и искренне недоумевал, куда он может вести меня в столь поздний час. Тем более, босого и одетого всего лишь в больничную пижаму. Вопрос, кто и когда меня в неё переодел, тоже возник в голове и тут же спрятался, осознав, что и без него пока что хватает заморочек.