Кстати, насчет кресла. Витя жил на Ирбитской, у него был день рожденья. Собрались все. Пришел Фил (Виктор Филимонов из консерватории) с какой-то девицей. Но жена его пришла еще раньше. Фил с девицей ввалились к Вите, ничего не подозревая. Был ужасный скандал и мордобой.
Жена победила. Фил с девицей убежали зализывать раны. Часа три-четыре умный Фил отсиживался в огородах, ожидая, когда жена уйдет. И снова они зашли поздравить Витю. Жена была там. Опять была драка. Соседи вызвали милицию. Милиция приехала через два часа, когда уже все разошлись. Менты вломились в квартиру и застали Витю в халате, сидящего в кресле.
– Поехали,? сказали они ему.
– С чего вдруг? ? удивился Витя, который, как и все нормальные люди, ментов не любил и имел на это все основания.
– У вас тут был скандал,? заявили менты.
На что Витя резонно возразил:
– Надо было ехать, когда был скандал, а сейчас-то вы кому нужны?
– Вам придется пройти с нами!
– С места не встану,? сказал Витя и не встал.
В райотдел его доставили вместе с подлокотниками. Дали пятнадцать суток и увезли на Елизавет. Марина Браславская, Тамара Ивановна, Эмилия Марковна и Светка Абакумова возили ему передачки. Витю все любили.
Все эти годы портрет бабушки не выходил у меня из головы. Я не знал, с какой стороны зайти. Начал я очень деликатно:
– Витя, продай мне этот портрет.
Витя посмотрел на меня как на идиота:
– Ты сам-то понял, что сказал!? Ты мне предложил продать бабушку! Ты бы свою бабушку продал? Как у тебя язык повернулся?!
Витя побледнел. Я понял всю глубину своего падения и к этой теме больше не возвращался. Но портрет бабушки мне очень нравился. Я считаю, что это одна из лучших Витиных работ.
Через пару лет я забежал к Вите в музей. Сидит ошарашенный Костя Патрушев и держит в руках портрет бабушки Веры.
– Вот, у Вити купил. За сто двадцать рублей.
Я очень расстроился, посмотрел на Витю:
– Витя, как это могло случиться?
– Да, неловко как-то вышло, бабушку продал…
– Витя, а как ты теперь собираешься мне в глаза смотреть?
Витя очень смутился. Все замолчали. Мне было очень обидно. Вдруг Витя поднял указательный палец вверх.
– О! Я знаю, как исправить! Я сделал нехорошо, я продал Косте бабушку! Я виноват! ? сказал он и бросился к сундучку.? Я все исправлю! Я продам тебе дедушку!
И торжественно вручил мне замечательный акварельный портрет дедушки Никиты. Портрет был хорош, но обида еще осталась.
– Нечестно, Витя, дедушка-то не родной.
– Вот чудак, кто ж тебе родного-то продаст?
Однажды нашего товарища Олега Пасуманского в начале 90-х годов жестоко избили омоновцы. Ни за что, просто так. Олег лежал в больнице у доктора Ваймана. Мы с Витей решили Олега навестить и утешить. Я заехал за Витей на Ирбитскую. Он только что закончил автопортрет, мастерски исполненный. Витя в тельняшке, похож на Ленина, на фоне Горсовета.
– Витя, продай картинку,? взмолился я.
– Забирай,? сказал Витя.
Я дал ему пятьсот рублей, забрал картинку и мы поехали навещать Олега. Уже в больнице Витя забеспокоился:
– Что ж мы, как индейцы какие, с пустыми-то руками. Так и опозориться недолго.
Зашли в палату. Олег, весь перебинтованный, увидел автопортрет и просветлел.
– Вот, Олег, это тебе от нас,? произнес я.
– Что значит от нас,? возмутился Витя,? ты-то тут при чем?
Почти все свои работы Витя мне дарил. Он также подарил мне две работы Валеры Гаврилова 70-х годов, несколько замечательных работ Лысякова, лучшую работу Вити Трифонова «Обком строится», несколько картинок Брусиловского, старые работы Валеры Дьяченко, одну картинку Языкова, Лаврова, Зинова, Гаева, да и не вспомнить всего.
Когда был написан этот рассказ, я приехал к Вите.
– Витя, прочитай, чтоб потом у нас с тобой разногласий не было.
– Ага, а при задержании ? съешь.
Начал читать. Дошел до слов «отсидел шестнадцать лет». Возмутился.
– Скинь хоть немножко!
– Не могу, Витя, меньше ? не прозвучит.
– Ладно, что теперь,? сказал Витя, взял фломастер и размашисто написал прямо по тексту рукописи: «И правда! И красиво!»
Сквозь огонь, воду и… колхоз
В 87-ом году я, учась в университете, поехал в колхоз. Университет работал в Красноуфимском районе на картошке. Девчонки, как обычно, в борозде, парни ? на погрузке. Работали в полную силу, торопились хотя бы уже потому, что убирать картофан из-под снега ? занятие уж совсем противное. Отряды были сводные: историки с биологами, журналисты с философами, математиками отдельно. А я был бригадиром грузчиков на станции Зюрзя. Парни с разных факультетов, все после армии, здоровые и жизнерадостные ? двадцать рыл. Я старше всех, и мне надо было все время смотреть, чтоб они не вырвались на волю. Зазевался ? все, туши свет. Они искренне считали, что овца, отбившаяся от стада, считается дикой, что местным надо сразу объяснять, кто хозяева, ну и все такое, сами понимаете…
На Зюрзю со всех окрестных полей приходили КамАЗы, УРАЛы и ЗИЛы, доверху груженные мешками с картошкой. Задача ? максимально быстро перегрузить эти мешки в вагоны, чтобы машины снова ушли в поля грузиться. Работа каторжная. Никуда не спрячешься, от тебя зависит куча народа, а мы еще и соревновались между собой. Руководил весовой и всем погрузочным тупиком Тимофеич ? лысый здоровенный мужик, немного наивный и очень добрый.
Однажды в тупик загнали вагоны с соляркой, они протекли, и налилось огромное озеро. Цистерны выгнали и подали вагоны под загрузку картошки.
Пришел Тимофеич, разбухтелся:
– Дак она ж у нас сейчас вся провоняет, никакие нанайцы ее есть не станут! Надо как-то все почистить!
– А как чистить-то, Тимофеич?
Он вдруг встрепенулся.