Как заполнялись эти альбомы я не запомнил, да, в общем, папа меня в эти тонкости не посвящал. К этому времени меня захватили уже совсем другие увлечения и я как-то отошёл от филателии в общем. Папа же продолжал своё дело, несмотря на то, что к тому времени был уже серьёзно болен, в 1976 году в возрасте 44 лет он был уже на пенсии по болезни. Службе в Вооружённых Силах он отдал слишком много сил и здоровья. Я это осознал в полной мере, когда уже служил сам. Я думаю, что единственным по-настоящему релаксирующим средством для папы была филателия. Папа завершил службу в 1975 году в звании майора и прожил после этого всего три года. Сейчас мне трудно представить, как находясь в жесткой системе армейской действительности, ему удавалось заниматься коллекционированием и не забросить это занятие.
Папа несколько раз показывал мне эти альбомы, но я листал их без должного понимания хотя и не без интереса, настолько всё это было ярко, необычайно красиво и разнообразно. Я едва лишь догадывался, какую всё это имеет ценность, и не столько в деньгах, как в чём-то другом. Чётко сформулировать осознание этой ценности мне удалось примерно через 50 лет. А тогда я понимал, что эта область не очень-то и моя, и конечно не мог оценить всю глубину и значимость этого большого дела.
Так что альбомы Lollini пополнялись без моего участия и внимания, я был очень занят увлечением рок-музыкой, книгами, девочками и начинал свои пробы в музыке, принимая участие то в одном, то в другом вокально-инструментальном ансамбле. Обучение в музыкальной школе не прошло даром, и я для своего возраста был неплохим пианистом-слухачом.
***
Папа не успел собрать все необходимые марки для альбомов-каталогов Lollini. Он ушёл всего лишь через два года после их приобретения. Альбомы, как и вся остальная коллекция пролежали в той самой секции югославского гарнитура долгие годы не востребованными, и мама была их хранителем. Я окончил военное училище, затем служил то там, то сям, но когда бывал в отпусках, в коллекцию почти не заглядывал. Мне хватало мысли, что она сохранена и содержится в полном порядке. Я продолжал, насколько позволяли условия, собирать фонотеку и художественную литературу. Если я не ошибаюсь, впервые после смерти папы мы заглянули в коллекцию и Большие альбомы в 1988 году, когда я женился и после свадьбы мы с женой несколько дней провели у мамы. Потом родилась дочь и мы, приезжая в отпуск периодически пересматривали и основные альбомы и кляссеры. Но и тогда я не обращал особого внимания на то, сколько и конкретно каких марок не хватает в альбомах Lollini. Я тогда находился в другом секторе пространственно-временного измерения относительно папиной коллекции.
3. Ловкие филателисты
В начале 1990-х, когда я учился в военной академии, у меня появился приятель и по-моему, чуть ли не единственный за всю мою предыдущую и последующую службу человек, который по-настоящему увлекался и разбирался в вопросах филателии. Он обучался в соседней учебной группе и мы периодически болтали на перерывах между занятиями. Узнав, что у меня имеется большая коллекция, он попросил рассказать о ней поподробнее.
Это был период окончания «перестройки», когда Советский Союз уже трещал по швам, всё продавалось и покупалось, а советские рубли в качестве платёжного средства утрачивали своё значение. В моде была приговорка: «Кому они нужны, „деревянные“?» Не скрою, тогда и у меня появилась мысль о продаже папиной коллекции. Я не думал о том, что то, чему посвятил свою жизнь папа, вложил все свои таланты и творческую энергию ни в коем случае нельзя ни продавать, ни менять, ни дарить кому попало, особенно на крутых изломах истории и переходных периодов.
Конечно, больших денег за коллекцию в то время я выручить бы не смог, но неуёмные аппетиты тёщи, для которой смысл жизни всегда заключался лишь в деньгах, в какой-то мере подталкивали меня к мысли о продаже коллекции. Главным образом для того, чтобы продемонстрировать «умение сделать деньги», помимо своего небольшого офицерского жалования.
Мой приятель – филателист, и, по всей видимости ещё и опытный делец от филателии, после моего рассказа в общих чертах, проникся идеей приехать во время отпуска в Хмельницкий, чтобы «глянуть коллекцию». Я не возражал, считая, что он приедет, посмотрит, возможно даст современную оценку коллекции и только.
Лето он проводил в Умани Черкасской области, что по меркам Украины было не очень далеко от Хмельницкого и как-то в летнем отпуске перезвонил мне оттуда, дескать он уже чуть ли не за рулём и готов к поездке. Я сказал об этом маме. Мама внимательно посмотрела мне в глаза и ответила, чтобы и духа этого приятеля не было у нас в квартире. Я был обескуражен, в самом деле, он ведь хотел только посмотреть коллекцию! Но мама так не думала. Будет человек гнать машину за двести восемьдесят километров, чтобы просто на что-то посмотреть?! Мама была мудрой и непреклонной. «Скажи ему, что просмотр отменяется», – твёрдо сказала она.
Через пять минут приятель снова перезвонил и я сказал, что коллекция НЕ ПРОДАЁТСЯ, а значит, и нет смысла на неё смотреть. На этом всё закончилось и опытный филателист – оценщик проехал мимо. Коллекция была сохранена и я в общем, перестал рассматривать её как средство для добычи денег. И сейчас, через десятилетия я иногда ощущаю приступ тоски и, одновременно облегчения оттого, что был на волоске от продажи самого ценного, что у нас было. Я даже не представляю, на что бы мы истратили тогда деньги, а теперь уже не было бы ни денег, ни коллекции. И восстановить папину коллекцию у меня ни за что и никогда бы не получилось. Но благодаря маме, ничего этого не случилось и вот она здесь и сейчас у меня дома в Москве, в целости и сохранности.
***
В тот же период обучения в академии я был знаком с одним, весьма интересным товарищем, назовём его Протасом Изюмовым. Человеком он был неоднозначным, во многом для меня непонятным и даже, загадочным. С одной стороны ярый поборник правды и справедливости, а с другой, хитрый и пронырливый деляга, не брезговавший в том числе и не вполне приличными средствами для достижения своих целей. Хотя в целом, человеком он был умным, проницательным, не злобным и в общем, комфортным в общении.
Он постоянно записывался в какие-то общества и объединения, которых в начале 90-х появилось бесчисленное множество, конечно же, в первую очередь в целях извлечения при этом для себя каких-либо выгод.
Однажды он примкнул к одному из военно-исторических клубов, который занимался театрализованными представлениями и реконструкциями битв и сражений времён наполеоновских войн. Члены клуба шили себе обмундирование военнослужащих русских воинских формирований образца 1800 – 1812 года, приобретали и изготавливали копии единиц оружия, боевых знамён и всего подобного в этом порядке. И, собственно организовывали и проводили бутафорские сражения, участвовали в различных международных форумах – семинарах и симпозиумах с участием членов подобных сообществ из-за рубежа: Франции, Бельгии, Австрии, Германии и др.
Однажды Протас мне под большим секретом поведал, что к очередной дате одного из сражений 1810 года готовится поездка делегации клуба в Австрию. Мой друг засуетился и очень по-деловому стал готовится к поездке. Хотя, по его словам, окончательный список участников делегации был ещё не утверждён, у него в руководстве клуба были «свои люди», которые без всякого сомнения включат его в «основной» состав.
Он приказал своей жене пошить ему новый мундир (по собственным лекалам и эскизам) младшего чина артиллерии императорской армии, а сам занялся поиском и приобретением валюты: «Сам знаешь, в Австрии доллары нужны». Также его очень интересовали предметы, сувениры и вещи, которые можно было бы выгодно «толкнуть» там, а на вырученные деньги накупить импортной и очень дефицитной в СССР видео и музыкальной аппаратуры, с тем чтобы потом «толкнуть» здесь и получить неплохой навар. Сейчас мне не очень понятно, как всё это он хотел осуществить технически (таможня, всевозможные проверки, очень неясные перспективы получения заграничных паспортов для военнослужащих, желающих выехать в «капстрану» и т.д), но тогда в начинающемся разгуле демократии 90-х, казалось всё очень возможным и вполне осуществимым.
Он знал о существовании моей коллекции и у него, в процессе подготовки к загранпоездке зародилась новая, блестящая идея. «Дай мне два альбома марок, а я привезу тебе из Австрии новый видеомагнитофон», – предложил Протас за чашкой кофе в перерыве между занятиями. До того времени, когда полки московских магазинов стали до отказа заполнены самой разной видеоаппаратурой было ещё три или четыре года и видеомагнитофон, как и хороший «бумбокс» был в большой цене. К тому же это была эпоха расцвета и успеха всякого рода полуподпольных «видеосалонов», где гнали второразрядные боевики, эротику, ужастики и прочее, в весьма посредственном качестве.
Я сказал, что это не очень хорошая идея, во-первых потому, что коллекция находится не в Москве, а в Хмельницком и, соответственно, для этого мне придётся напрягать маму, чтобы она занялась пересылкой этих альбомов-кляссеров (об альбомах Lollini речь, разумеется, не шла). А во-вторых какие два альбома из десятка сможет выбрать мама, если она не очень-то и разбирается в филателии?
– Ну и не нужно загружать маму, – спокойно пережёвывая пончик, проговорил Изюмов, – возьми, сам смотайся в эти выходные. В пятницу вечером уедешь, в субботу ты там, в воскресенье оттуда, в понедельник уже здесь. На понедельник отпросишься «по семейным обстоятельствам». В крайнем случае, я тебя «прикрою».
В принципе, так можно было сделать, билеты стоили недорого и поездов, отправляющихся в западном направлении с Киевского вокзала было превеликое множество. А для человека, которому не исполнилось ещё и тридцати, такая поездка была бы лишь в удовольствие. Ну и лишний раз повидать маму было бы очень здорово. Но я уже не только чувствовал, но и чётко осознавал всю бесперспективность этой авантюры. Ни один видеомагнитофон не стоил того, чтобы ворошить папину коллекцию, выдёргивать из неё два альбома с марками, в которых мне ещё только предстояло как следует разобраться, да ещё всё это наспех…
И потом… Я пытался объяснить Протасу, что каждая марка, каждый блок или сувенирный лист имеет свою каталожную цену, определённый индекс редкости. На одном листе кляссера могут располагаться десяток ярких и красивых марок цена которых будет равна цене пачки сигарет или бутылки водки и одна «скромная» марка, которая будет стоить дороже всего альбома, поскольку так устроен весь филателистический мир. Но Протас, казалось, либо не слышал моих объяснений, а скорее не слушал, и продолжал талдычить своё. Сам он, разумеется и понятия не имел о предмете разговора. Он стал мне напоминать мужика из анекдота, который забегает в книжный магазин и спрашивает у продавца, есть ли в магазине книги.
« – Да, конечно, мы только книгами и торгуем, – отвечает продавец.
– Тогда заверните мне, пожалуйста, две штуки».
Изюмов продолжал упорствовать и в конце концов согласился на один альбом, а за это он привезёт мне видеомагнитофон и три видеокассеты к нему.
В конце концов я твёрдо сказал другу, что никуда не поеду, поскольку то, что он задумал – полная глупость. Начиная с того, разрешат ли ему провезти альбом с марками за границу СССР и заканчивая тем, где и кому он собирается продавать его в Австрии. Ну и, уже будучи знаком с методами и приёмчиками Протаса, я вполне допускал, что в итоге его затеи я не получу ни видеомагнитофона, ни альбомов с марками. А сейчас, более, чем через 30 лет я просто уверен, что именно так бы и произошло. Альбом с марками отправился бы в своё вечное путешествие, а Изюмов придумал бы что-нибудь очень правдоподобное, вроде: «изъяли на границе», «украли вместе с рюкзаком из палатки», «дал посмотреть и не вернули» и т. д., и т. п.
Всё же у Протаса Изюмова был развит нюх на любую возможность поживиться, и на тех за счёт которых это можно было бы сделать. В общем, я сказал «нет» и Протас тут же забыл и об альбомах с марками, и обо мне тоже. Он продолжал суетиться, собирал какие-то подписи, выправлял какие-то документы и даже раздобыл целых двадцать долларов. Тем не менее, поездка в Австрию так и не состоялась. А ещё через некоторое небольшое время, он покинул военно-историческое общество, объяснив это безобразными порядками, царившими в нём. По его словам, власть в клубе захватили негодяи, которые пошили себе генеральские мундиры и жестоко обращались с теми, кто был «чином пониже». А одному «полковнику» даже досталось по морде во время дружеской попойки… Так что уж говорить о совсем «младших чинах»…
Мне же представляется, что Протас Изюмов покинул клуб по совсем другой причине. Скорее всего он просто потерял интерес к занятию военно-исторической деятельностью и нашёл более интересные для себя увлечения.
Таким образом и в этот раз папину коллекцию удалось сохранить в целости и неприкосновенности.
4. Коллекция едет в Москву
Шло время и теперь уже в далёкое прошлое уходили те благословенные годы, когда я каким-либо образом соприкасался с папиной коллекцией. В 90-е, приезжая в отпуск к маме всей семьёй, мы изредка открывали заветный шкаф, извлекали альбомы и рассматривали марки вместе с подросшей уже дочкой. И я всё ещё с некоторым интересом, но как-то отвлечённо просматривал коллекцию, которой в своё время было отдано столько сил, средств и времени.
Тем не менее, однажды я сказал маме, что коллекция не продаётся и продаваться не будет. От мамы в ответ не последовало никакой реакции на это моё заявление, во всяком случае я не уловил её, если она и была. Она лишь немного помолчала и выразила мнение, что коллекцию нужно перевозить в Москву. Не всю сразу конечно, а по одному, максимум два кляссера за одну поездку. Об альбомах Lollini речь пока не шла.
Этот разговор состоялся в 2003 или 2004 году и я начал вывозить коллекцию постепенно, по одному-два кляссера за поездку. Я очень нервничал при пересечении украинской границы, и хотя условия в те годы были вполне благоприятными, я не очень представлял себе реакцию таможенников при обнаружении незадекларированного альбома с коллекционными почтовыми марками, представляющими определённую не только финансовую, но и культурную ценность. А если предварительно указать в декларации, то опять же непонятно, можно ли вывозить такие марки за пределы Украины или нельзя. Словом, каждый раз я вёз очередной альбом на свой страх и риск, упрятав его поглубже в дорожную сумку.
Наверное Богу было угодно, чтобы значительная, хотя и не основная часть коллекции без особых проблем и потерь переехала из Украины в Россию. Хотя, в этой связи вспоминается два, что называется тонких момента.
В одну из поездок, когда поезд уже приближался к границе и весь плацкартный вагон притих в тревожном ожидании «шмона», я почувствовал себя нехорошо. В этот раз я вёз сразу два кляссера и одно дорогое ювелирное изделие в подарок жене. От тревожного предчувствия бешено колотилось сердце, подскочило давление. Конечно, если бы у меня был с собой коньяк, я бы мигом успокоился, но я тогда не употреблял спиртного.
В нашем вагоне ехала юношеская команда по футболу, которая принимала участие в международном турнире студенческих команд в Киеве. Молодёжь была в приподнятом настроении, балагурили, шумели, а некоторые из них были явно навеселе после удачного выступления. Уже была глубокая ночь, но юные спортсмены утихомириваться не собирались, несмотря на неоднократные замечания своих руководителей, проводников и других пассажиров.
Наконец поезд дотащился до Конотопа, где составы проверяли бригады таможенников. Я сидел как на иголках, когда в начале вагона появился достаточно внушительный отряд пограничников и таможенников. Вся группа не спеша продвигалась по проходу, в общем стараясь не особенно беспокоить пассажиров, но всё же просили поднять нижние полки, а иногда и открыть сумки или чемоданы тех пассажиров, кто по их мнению «не вызывал доверия». Они уже были в соседнем купе, как вдруг парень – спортсмен с верхней полки нашего купе, ни с того, ни с сего начал шуметь. Он никак не мог найти свой паспорт, к тому же, скорее всего, закончилось действие алкоголя и ему стало плохо. Он начал орать и достаточно громко, успокаивать его бросились товарищи и тренеры, а также и вся погранично-контрольная группа. В этот момент я почувствовал, что меня пронесло. Наскоро проверив документы у других пассажиров вагона, они всё внимание переключили на юношу. Его, в достаточно вежливой форме, успокаивали, все вместе искали пропавший паспорт, кто-то принёс стаканчик воды. Всё действо продолжалось минут двадцать и времени на внимательный досмотр вещей других пассажиров не осталось. Паспорт в итоге нашёлся и всё закончилось благополучно, главным образом для меня. Команда проверяющих учтиво пожелала всем доброго пути, покинула вагон и поезд тронулся.