Хрустальные города

Глава 3. В Петербург

Тетя оказалась хмурой и суровой. С мамой они почти не общались – сказывалась большая разница в возрасте и непохожие характеры. Но мама позвонила сестре сразу, как только у них появился телефон в пункте временного размещения.

Пункт устроили в доме отдыха. Народу было море. В коридорах сушилась одежда, стояли коробки с вещами. В комнатах спали на двухэтажных кроватях. Туалеты были не во всех номерах, это добавляло хаоса. Еды было вдоволь, но готовить на всех не успевали, отчего столовая была вечно переполнена. Беженцы, просидевшие в подвалах месяц, без конца жевали, пили, бесцельно бродили по дому отдыха. Орали дети. Кто-то камнем лежал на кровати.

Максим отупело ходил по коридорам; звуки доносились то как из-за закрытой двери, то оглушающе громко, сверлили голову.

Мама первые сутки сидела на кровати, одной рукой прижимая к себе Катю, другой – бутылку с водой. На кровати рядом точно так же сидела молодая женщина и не отрываясь смотрела на своего сына. Мальчик лет пяти раскачивался вперед-назад и на одной ноте тянул:

– У-у-у-у-а-а-а-а-м-м-м.

И так все время, когда не спал.

Это, наверное, должно было пугать, но Максим ничего не чувствовал, засыпал и просыпался под монотонный вой мальчика.

– Он у вас раньше говорил? – спросила мама.

Женщина кивнула.

– Ничего, восстановится, не беспокойтесь. Я дефектолог, работаю с такими детьми.

В первую ночь, когда беженцы заснули, наконец наевшись, в распахнутые из-за духоты окна ворвался стрекот низко летевшего вертолета. Мальчик-сосед проснулся и заверещал. Его крик понесся через распахнутые двери – по коридорам, разбудив других детей, они проснулись и тоже заплакали. Родители запаниковали, защелкали выключатели ламп. В комнатах загорелся свет и отогнал страх. Люди успокаивали друг друга, обнимали детей. Максим не смог заставить себя встать и подойти к маме и Кате, которая тоже разревелась в голос, только закрыл руками уши и мгновенно уснул.

Днем приходили врачи, утомленные, с красными глазами. Приходили полицейские, говорили официально, проверяли документы и татуировки. Особенно это раздражало одного раненого.

– Отвяжитесь от меня! Третий раз проверяете! – орал он. – Думаете, я набил, пока в подвале сидел? Или пока здесь на вашей шконке валяюсь?!

Мужчина был вечно раздраженным, все время орал и до войны, видимо, был толстяком: сейчас его кожа была похожа на сдувшийся воздушный шар.

Остальные не спорили, подходили с документами, снимали одежду. Максима тоже проверяли, потому что из-за высокого роста он выглядел старше своих лет.

Не раз приезжали волонтеры. Слово «волонтер» произносилось с придыханием и преувеличенным уважением, и Максим до первой встречи представлял людей с благородными лицами, непременно красивых и хорошо пахнущих.

Но они оказались самыми обыкновенными людьми, уставшими и озабоченными. Передавали одежду, обувь, зубные щетки; детям – конфеты. Составляли списки по запросам и уезжали. Многие беженцы только на второй-третий день понимали, что у них нет ничего, кроме одежды, в которой они приехали. Другие волонтеры раздавали памятки: что делать, чтобы получить гражданство России и единоразовые выплаты. Третьи предлагали помощь с переездом в Европу.

Люди, отошедшие от первого шока, волновались, суетились, шептались по углам: что делать, что, что, что, куда, надо ехать в Европу, зачем, кому вы там нужны и так далее и так далее.

– Смотри внимательно, Макс, запоминай. Обязательно напиши об этом когда-нибудь, – сказала мама.

Максиму сложно было поверить, что он снова откроет ноутбук, чтобы писать. Да и ноутбука уже не было – он остался дома. Рассказы об одноклассниках, друзьях, учителях, глупые зарисовки о литературной студии, которую вела студентка филологического, и в хорошее время казались нелепыми. Кому сейчас нужны рассказы о том, как Максим любовался одноклассницей на математике?

Волонтеры привезли кнопочные телефоны – по одному на несколько комнат, сказали, они полностью предоплачены и можно звонить сколько хочешь. Они рекомендовали позвонить родственникам в России и уезжать к ним.

– Но нам обещали помощь здесь. Говорят, город будут восстанавливать, – возразила мама замолчавшего мальчика.

Волонтеры – мужчина и женщина, похожие как брат и сестра, морщинистые, устало переглянулись.

– Город за неделю не отстроят, – сказал мужчина. Он произносил «г» как «х». – А тебе ребятенка лечить. Не здесь же. – Он окинул взглядом заставленный вещами коридор.

Мама мальчика задумалась. Из комнаты раздавался монотонный вой ее сына.

– У меня вообще никого нет, только двоюродная бабушка, но мы никогда не общались. В Краснодаре, кажется.

– У тебя есть ее номер?

Та отрицательно помотала головой.

– Давайте поищем ее в соцсетях, напишем?

Соседка пожала плечами и неуверенно кивнула. Мужчина-волонтер ушел, кинув через плечо:

– Я в машину за ноутбуком.

Мама взяла телефон и ушла в столовую. Максим понял: не хотела, чтобы кто-то слышал разговор. Он с Катей спустился во двор. Оттуда в открытое окно было видно, как она говорит по телефону.

– Мы теперь здесь будем жить, да? – спросила Катя.

– Не знаю, мелкая.

– Мама говорит, что все будет хорошо.

– Она нас успокаивает. Она же мама, – безжалостно ответил Максим.

Они пошли на детскую площадку, и Катя качалась там на скрипучих качелях. Скоро появилась мама с улыбкой на пол-лица.

– Галя приедет! Сказала, что я дура и надо было приезжать сразу, в феврале! Она мне звонила, но я же меняла номер.

Катя спрыгнула с качелей и прижалась к Максиму.

– И что будет? – спросил он.

– Ну… Об этом мы не говорили. Она прямо сейчас выедет чем получится – самолетом или поездом. Сначала доберется до Сочи, потом пересядет на автобус до нас.

Катя вдруг заплакала – она могла заплакать на ровном месте, поэтому мама не отреагировала, а Максим крепче прижал сестру к себе.

– Мы поедем к ней? – спросил Максим.

– Пока не уверена. Она живет в коммуналке, условий у нее нет. Но думаю, да, если захотим.

Они развернулись и втроем пошли к озеру. Мама пинала по дороге мелкие камешки, Катя все еще всхлипывала.

– Жить нам негде, а вам надо учиться. И Кате в первый класс…

Когда они приблизились к пляжу, Катя вырвалась и побежала к воде.

– Ого, теплая! Мама, можно купаться? – крикнула она, обернувшись. Лицо – счастливое, слезы высохли. Уже забыла, что плакала.

– Только зайти по колено, – ответила мама.

Катя скинула кроссовки и зашла в озеро. Она наклонилась, опустила руки под воду почти по локоть. Намочила футболку и лицо – ловила руками рыбок. Увидев это, мама цокнула, а Максим рассмеялся. Потом они долго молчали.

– Будешь искать папу? – спросил Максим.

– Да. – Мама кивнула после небольшой паузы.

– Думаешь, живой?

Она помотала головой:

– Нет, конечно.

Максиму нестерпимо хотелось спросить – что будет, если папа все-таки найдется, где они будут жить, и где учиться, и куда он будет поступать, и думает ли мама поехать в Европу. Все вокруг говорили о Евросоюзе с придыханием, шептались, что там дают пособия и условия для беженцев лучше, чем в России.

– В Европе мы никому не нужны, – неожиданно проговорила мама, словно услышав мысли сына. Максим молчал. – Но, по крайней мере, – продолжила она, – не придется больше учить украинский.

– Угу, – согласился Максим.

– Разберемся со всем. – Мама толкнула Макса плечом. – Не унывай. У нас и не было ничего.

Максим хотел возразить: а как же друзья, спокойная жизнь, кипы тетрадей с рассказами и заметками, опять же, ноутбук, хоть и старый, тормозной, но туда он перепечатывал рассказы. Папка «Мои рассказы» хранилась в разделе документов, и Максим любовался ею, щелкал мышкой и читал названия: «На математике», «Ангелина», «Случай на пляже». А как же хрустальный звон разрушенного Мариуполя, крики детей от пролетающего вертолета, как же, в конце концов, его головные боли, которые не прошли, хотя мама обещала, что они пройдут, как только они будут в безопасном месте?

Катя вернулась от озера промокшая, и они неторопливо пошли обратно.

– Надо взять еще вещей. У нас только одна смена, – напомнил Максим.

– Не смена, а перемена, – поправила мама. – В поселке есть постоянный пункт, можно выбрать, что подойдет.

За три дня, пока тетя Галя (Максим сразу же стал так звать тетю) добиралась до них, они с мамой съездили в волонтерский пункт и выбрали там одежду. Катя пришла в восторг от огромного склада с коробками, на которых были маркером написаны пол, возраст и размер. Волонтеры, раздававшие вещи, были такие же уставшие, как и те, что приезжали к ним в дом отдыха, но более приветливые. Они улыбались, видя восторг Кати, и провели ей экскурсию по складу.

Руки Максима до сих пор тряслись. И как только он вечером закрывал глаза, возвращался в подвал. Темнота обступала и давила, вдалеке колебался едва заметный свет лампочки, в нос пробирался сырой воздух, в котором стоял запах мочи, пота, страха. Страх имел отчетливый запах. Когда они слышали приближающийся гул снаряда, Максиму ударяли в нос кислота, отчаяние и почему-то – запах болотных испарений. Люди в подвале сжимались, обнимались, и снаряды рвались под общий тихий скулеж.

Соседи по дому выжили, их эвакуировали, но после семья Максима поехала в дом отдыха в Крыму, остальных распределили по ДНР. Так разорвалась их связь. Когда Максим был уже в Петербурге, он понял, что не знал имен никого из дома отдыха. Ему не пришло в голову знакомиться с тенями, и они, все эти люди – и беженцы, и врачи, и волонтеры, – остались в его памяти безымянными.

Беженцы стали разъезжаться. За кем-то приехала родня, другим прислали деньги. Несколько семей отбыли глубокой ночью, не успев попрощаться. Волонтеры, занимавшиеся переселением, нашли им билеты до Питера, оттуда – в Эстонию, а там, говорили соседи, они будут устраиваться в Европе.

Обычные разговоры были такими:

– Вы куда?

– Надо же, родня в Германии!

– А мы в Норильск, к бабушке.

Вопреки ожиданиям Максима, все было просто: хочешь – уезжай, хочешь – оставайся.

Дом отдыха забурлил. Гоняли на склад за одеждой, обувью и сумками. Из поселка приехала парикмахер – преподавательница с двумя студентками из местного колледжа. В холле поставили табуретки и столы. Мыть голову бегали в душ. Оказалось, что девочки-практикантки умели «работать» только с одной мужской и одной женской стрижками, а их преподавательница любила делать каре. С собой у них была краска для волос – много упаковок, но одного цвета. В итоге всех покрасили и подстригли одинаково.

Мама стричься не стала, но попросила покрасить ее. За последний месяц ее красивые темные волосы посерели. После посещения импровизированной парикмахерской волосы стали отливать оранжевым, золотым, медовым. Мама брала прядь и смотрела, как та блестит на солнце.

Максим тоже не стал остригать волосы. Они отросли почти до плеч и кудрявились на концах. Ему нравился новый профиль и прическа. Он проводил рукой по волосам – как писатель… И тут же обрывал себя – какие глупости!

Тетя появилась днем сразу после прощания с соседями, мамой с замолчавшим мальчиком. На трех дорогих машинах за ними приехали родственники из Краснодара – двоюродная бабушка с мужем, их сын с невесткой и внуком лет шести, а еще их близкие друзья. Женщины обнимались и плакали; мальчики тоже заревели и не успокаивались, пока их не усадили в машину. Вещи собрали за полчаса. Максим, мама и Катя спустились проводить соседей.

– Пусть у вас все сложится, – сказала мама на прощание.

Кортеж уехал, и тут же на подъездной дороге появились синие «жигули», которые подкатили чуть не к самым ногам Максима, ему пришлось отступить. Большая женщина на пассажирском сиденье распахнула дверь и вышла. Она хмурилась и размахивала дамской сумкой под стать размеру хозяйки. Максиму на секунду показалось, что незнакомка собирается огреть маму сумкой, и он шагнул вперед, чтобы защитить. Но незнакомка опередила его – закинула баул на плечо и крепко обняла маму. Максим и Катя оторопело смотрели на них.

– Еле нашли вас! В третий дом отдыха приезжаем! – рявкнула великанша. – На повороте в какое-то болото заехали!

Мама поджала губы – сдерживала смех.

– Я говорил: надо было сразу направо поворачивать! – высунулся из окна водитель. – Но вы разве слушаете!

– Везде, оказывается, беженцы! – продолжала великанша, осматривая Катю и Максима.

Обычно стеснительная, Катя не испугалась тетки.

– Вы – тетя Галя? – спросила она. – У вас есть кошка?

Тетя улыбнулась, и морщина на лбу исчезла.

– Дорогая моя, кошки у меня нет, но у соседей по коммуналке есть целых две. Серая полосатая и рыжая пушистая. Матроскин и Рыжуха.

Рассказывая это, тетя Галя разглядывала Максима. Он позже оценил тетину способность забалтывать детей, это помогало ей в работе. И сейчас сам почувствовал, как успокаивается, несмотря на напор и грозный вид тетки, словно перекладывает тяжелые сумки на ее широкие плечи.

– Ты, значит, Максим? В каком классе учишься?

– В девятом. Не окончил.

– Ничего. Разберемся, – рубанула тетя. – Так, показывайте, где живете.

– А деньги? – возмутился водитель.

– Тебе еще и платить надо? – в тон ему возмутилась тетя.

– Полдня с тобой езжу!

– Какие полдня – полтора часа! – Она достала из баула кошелек.

– Полторы!

– Тыща!

– Полторы – и везу вас обратно.

Тетя пересчитывала деньги в кошельке. У нее на лбу снова появилась морщина.

– Ладно, черт с тобой, – проворчала она и протянула таксисту деньги.

Он в ответ протянул ей визитку.

Синие «жигули» крутанулись на пятачке перед домом отдыха и уехали.

Максим и Катя повели тетю внутрь. Мама, улыбаясь, шла следом. Максим чувствовал, что она тоже отдала сестре свои сумки с горем, а та приняла.

Тетя Галя шагала по коридору с прямой спиной, словно важная персона. Беженцы расступались и смотрели ей вслед.

В комнате гостья положила вещи на нижний ярус двухэтажной кровати, а Катя повисла на перекладине и лукаво смотрела на тетку, пока та оглядывала комнату.

– Вы здесь втроем живете?

– Жили впятером. Соседка с сыном только что уехали, – пояснила мама.

– В Краснодар! – крикнула Катя, и тетя ущипнула ее беззащитный живот.

Катя отцепилась от перекладины, упала на кровать и задрыгала ногами.

– М-да, – протянула тетя. – Но у меня в коммуналке ненамного удобнее, учтите. Туалет общий на шесть комнат. И ванная на кухне.

Максим оторопел от этого факта, но Катя пришла в восторг. Ей все было интересно.

– Вот это да! А как мыться?

– Шторкой закрываешься и моешься, – ответила тетя.

– Когда мы к вам поедем? – спросила Катя.

– Вот матушку вашу уговорим всем вместе ехать, и вперед, – ответила тетя, бросив тяжелый взгляд на маму.

Максим мгновенно понял, что она имела в виду.

– Мама! – отчаянно воскликнул он.

– Максим! – так же отчаянно ответила она.

– Мама! – повторил Максим тише.

– Я нашла одного человека, – сказала мама. – Он ждет в Донецке.

От упоминания Донецка сердце Максима на секунду остановилось.

– Он знает людей, которые могут помочь.

Максим вытащил из-под кровати сумку. Несмотря на страх, он понимал, что план матери – самый логичный, что нужно делать так и никак иначе.

– Приеду в Петербург, как только что-то выясню, – говорила мама. – Может, через неделю. Или через две.

Максим продолжал заторможенно собирать свои и Катины вещи, они быстро закончились, и он вытряхнул сумку и стал запихивать одежду заново. Тетя Галя и Катя молча наблюдали за его манипуляциями.

– У нас сейчас обед! – объявила Катя.

Она соскочила с кровати и повела тетку за руку из комнаты. У Кати была врожденная способность смягчать неловкие моменты, Максим не знал, делала ли она это осознанно. Когда они вышли, Максим сел на кровать. Мама подвинулась к нему и погладила по спине, а он лег головой к ней на колени.

– Так надо.

– Донецк бомбят.

– Проскочу между бомбами.

– Мам, перестань! – воскликнул Максим, резко встал и отстранился.

– Ладно, извини.

Они замолчали.

На следующий день тетю Галю, Максима и Катю увезли на вокзал прежние «жигули», а мама осталась.

Максиму поначалу было хорошо. Они с тетей и Катей ехали в плацкартном вагоне, и попутчики по-доброму к ним относились, расспрашивали, охали и ахали. Они с Катей рассказывали, где брали воду, как готовили еду и другие подробности.

На вторые сутки Максиму стало плохо. Он залез на верхнюю полку и закутался в одеяло. Сначала его знобило, соседи предлагали аспирин. Потом заболело все тело разом, казалось, оно воет и просит помощи – кости, кожа, болел каждый палец, болели даже язык и губы. Но к приезду в Санкт-Петербург боль прошла.

В Петербург прибыли утром. Было пасмурно, дул пронизывающий ветер, моросило, как на море. Северная столица по рассказам мамы представлялась Максиму сказочно красивым местом, где все предупредительны и преувеличенно вежливы друг с другом, но реальность оказалась безликой. Серые люди шагали по серым улицам, серые машины ехали по проспекту.

Тетя жила недалеко от вокзала, поэтому до дома добирались пешком. Катя притихла, крутила головой и не балаболила. Тетя тоже молчала: ее разговорчивость осталась в доме отдыха. По дороге зашли в магазин, взяли молока, хлеба и яиц, по паре морковок и луковиц. Тетя долго выбирала окорочка, чтобы весили поменьше. Уже в поезде Максим понял: с деньгами у нее туго. На кассе Катя уставилась на свои любимые шоколадные яйца. Максим едва заметно отрицательно помотал головой. Сестра поджала губы, но продолжила смотреть, пока они не вышли, даже кинула взгляд через закрытую стеклянную дверь. Максим потянул ее за руку.

– Живем на Шестой Советской, – пояснила тетя, поворачивая на нужную улицу. – Всё под боком: и поликлиника, и школа.

В единственный подъезд недавно отреставрированного розового дома вела дверь со стеклянными вставками. Лестница – широкая, но сам подъезд оказался обшарпанным. Пахло канализацией.

– Управляйку долблю, – говорила тетя, поднимаясь по лестнице, – чтобы парадную отремонтировали, обещают уж с января. Но ничего, возьму измором.

Тетя остановилась у покрытой коричневой половой краской двери на третьем этаже, у которой было шесть звонков с табличками. Пока тетя искала в сумке ключи, Максим читал фамилии жильцов.

– Какой звонок наш? – спросил он.

– Вот этот. – Тетя ткнула в заляпанный краской звонок рядом с фамилией «Синицын».

– Но вы же не Синицына, – удивился Максим.

– Как въехала, так и не поменяю, – пожала плечами тетя.

Она тьфукнула и позвонила «И. В. Козлову». Внутри раздались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял дедушка в трико и майке. Увидев троицу, он улыбнулся и отступил, жестом приглашая войти.

– Маш, приехали! – крикнул он в глубину квартиры.

И тут же набежали соседи, расспрашивали, охали и ахали, потащили Максима и Катю на кухню, где усадили за стол. Из шкафа появилось шоколадное яйцо, которое Катя немедленно развернула.

Оставив Катю на кухне под присмотром соседей, Максим ушел положить вещи. Маленькая комната тети оказалась заставлена мебелью: диван, два шкафа, книжная полка, тумба с телевизором. Окно закрывала бежевая штора с колосками. В поезде тетя Галя сказала, что ей принесут двухэтажную кровать, и они разместятся – в тесноте, да не в обиде.

Максим опустился на диван, ощущая в ногах знакомый холод. Боль вернулась, она поднималась от ног и тянулась к голове.

Мама съездила в Донецк, оттуда – в Горловку. Она в самом деле «проскочила между бомбами», потому что в те дни бомбили особенно сильно. Ледяным пальцем Максим листал новостные ленты.

После поездки мама коротко сообщила, что ничего нового о папе не узнала. Потом она уехала в Ростов, чтобы там получить гражданство по упрощенной процедуре.

– Тут процессы уже налажены, говорят, дня три-четыре.

Но процессы оказались налажены не до конца, и мама ждала, ждала и ждала, потом нашла подработку в детском реабилитационном центре…

Через неделю после приезда тетя повела Максима в отделение травматологии, где сама работала. Больница, розовое здание вдоль проспекта, тоже была в двух шагах. Врач мягко касалась Максима руками в голубых перчатках, спрашивала о самочувствии и аппетите. Он отвечал вяло, засыпая от ее тихого голоса.

– Галина Анатольевна, положили бы вы его в психиатрию. У мальчика явное ПТСР. На Обводном прекрасные специалисты.

– В психиатричку не отдам! – возмутилась тетя. – Максим, покажи шрам. Он же от снаряда?

Племянник закатал штанину и подтвердил тетины слова.

– Вот! – торжествующе заключила та. – А если там осколок остался? Говорит, что боль начинается в ногах.

– Галина Анатольевна, вы же понимаете…

– Его лечили на концентрации. Там, поди, и зашили кое-как, – продолжала настаивать тетя.

– Это вряд ли. У нас отличные военные хирурги.

На следующий день Максим с вещами по списку и направлением на госпитализацию сидел в приемном отделении больницы. Начались осмотры, анализы. Приходили врачи, задавали вопросы. Он отвечал сонно. Почему-то в больнице ему стало хуже. Тело кололо, болело, снова леденели ноги и руки, шрам дергало, нога ныла. По ночам он просыпался и не мог уснуть от гула самолетов и хрустального звона, засыпал, просыпался снова и понимал, что гул ему снился. В ноге все-таки нашли крошечный осколок и достали его под местным наркозом. Потом разрез загноился, и тетя настояла, чтобы его оставили долечиваться в отделении.

Закончился май, потянулся июнь. Катя приходила почти каждый день, забиралась на кровать и болтала. Посетителем она была очень удобным: можно было не отвечать. Чаще всех к нему заходил психиатр – дядька в очках и с набором ручек в нагрудном кармане. Максиму он нравился: говорил коротко, по делу, часто шутил и чем-то неуловимым – брошенным взглядом, поворотом головы, вскинутыми бровями – напоминал почти забытого отца.

В июне Максим стал замечать людей. Палата была четырехместной, и внезапно открылось, что у него есть соседи, что в больнице существуют другие палаты, другие медсестры, кроме тети. Оказалось, в тихий час в палатах и свежесобранных пациентских чатах кипит жизнь. В чатах сидели даже самые мелкие, кроме тех, что лежали с мамами. У Максима не было сил разговаривать и общаться, но он мог наблюдать. Тем более при его появлении дети и медики шептались – наверняка говорили, что он мариупольский и прочее и прочее, это раздражало.

Красавчик (как про себя назвал его Максим) появился в середине июня. Несмотря на то что был на коляске, он за день собрал вокруг себя фанатскую базу девчонок и парней, среди которых были и десятилетние соседи Максима. Они тусовались в дальнем углу коридора. Красавчик был грузином. Соседи шептались, и в их шепоте звучало: «Давид, Давид, Давид…»

Максиму он тоже нравился. Давид был похож на одноклассника, новенького Захара, с которым Максим не успел подружиться. Захар появился в классе в декабре, под Новый год. Они здоровались, перекидывались парой фраз, сдержанно улыбались. Одноклассник пригласил Максима к себе на день рождения, в феврале, но накануне вечером Максим слег с температурой. А потом началась война. Он всегда придерживал дверь и был вежлив и подчеркнуто галантен и с парнями, и с девушками. Девчонки начинали поправлять волосы, когда Захар проходил мимо. Но Максим видел, что повышенное внимание Захару не льстило, он воспринимал обожание спокойно и даже прохладно. Как Давид.

Однажды Максим стоял в очереди за лекарствами, а Давид выехал из туалета в конце коридора и, закинув клетчатое одеяло на плечо, как плащ, направился к очереди с гордо поднятой головой. Это выглядело смешно, и Максим, с трудом сдерживая улыбку, отвел глаза. Давид прокатил мимо и остановился за Максимом в конце очереди. Медсестра быстро раздала таблетки в пластиковых стаканчиках. Максим взял свой, развернулся и сделал несколько шагов к своей палате, но его окликнула медсестра: