<< 1 2 3 4 5 6 >>

Уинстон Черчилль: Власть воображения
Франсуа Керсоди

Следуя все время на восход солнца, Уинстон сначала ехал на попутном товарняке, а затем долго шел пешком через вельд. Преодолев сто двадцать километров, 14 декабря в полвторого ночи он добрался до городка Балмораль – нескольких лачуг вокруг колодца шахты. После тридцатичасового марша он валился с ног от усталости, поэтому рискнул постучаться в двери первого же дома, и фортуне было угодно, чтобы им оказалось жилище Джона Говарда, англичанина, управляющего нефтяных разработок Трансвааля. С этого момента шансы на успех побега заметно возросли. Говарду помогали секретарь, механик и два шахтера – все британцы. Механик мистер Дьюснэп даже оказался уроженцем Олдхэма в Ланкашире, где Уинстона Черчилля должны были хорошо знать. «В следующий раз они все проголосуют за вас», – шепнет он Уинстону, опуская того в шахту, где беглец будет укрываться все время, пока буры, обещавшие награду за его голову, тщетно разыскивали его по всему Трансваалю…

Наконец, 19 декабря Уинстон Черчилль, спрятанный меж тюков шерсти, продолжил свой путь к границе Мозамбика. Ему помогал экспедитор обоза – еще один англичанин по имени Чарлз Бёрнхэм. Тот в последний момент решил присоединиться к каравану и при помощи нескольких бутылок виски и множества взяток, щедрой рукой раздаваемых по всему пути от Витбанка до Коматипорта, добился того, чтобы груз прибыл к месту назначения с минимальными задержками и формальностями. И вот 21 декабря 1899 г., около четырех часов дня, на вокзале Луренцо-Маркеса[42 - В 1976 г. город переименован в Мапуто. – Прим. редактора.] из грузового вагона выбрался молодой человек, с головы до ног покрытый волосками шерсти и угольной пылью, и в сопровождении мистера Бёрнхэма отправился прямиком в британское консульство. Через несколько часов во все стороны света разлетелись телеграммы: Уинстону Черчиллю удалось бежать из плена. В тот же день, хорошенько помывшись и поев, он уже садился на пароход «Индуна», следовавший в Дурбан.

Даже сам Черчилль не ожидал такого горячего приема, какой ему устроили в Дурбане вечером 23 декабря: гирлянды, флаги, фанфары и внушительная толпа с мэром, генералом и адмиралом во главе. Уинстона с триумфом на руках донесли до мэрии, где его уговорили – без особого труда – выступить с речью. «Меня принимали так, – вспоминал он впоследствии, – словно я одержал великую победу». Победа и в самом деле бы не помешала, поскольку в короткий промежуток с 10 до 15 декабря англичане понесли унизительные поражения: генерал Гатакр был разгромлен под Стормбергом, лорд Метуэн – под Магерсфонтейном, генерал Буллер – у Коленсо. На фоне этих неудач приключенческая история с бронепоездом и побегом из плена потомка великого Мальборо смогла поднять дух гражданских и подсушить репутацию военных…

Слава, за которой Уинстон так долго и безуспешно гонялся, вдруг сама пришла к нему, так что он даже немного растерялся. Первым отреагировал Черчилль-журналист, отправив серию депеш в «Морнинг пост». По стилю, широте взглядов, объективности и дерзости они ничем не уступали заметкам из Индии и Судана: «Неразумно было бы не признать, что мы сражаемся с опасным и сильным противником. Каждый бур стоит трех, а то и пяти солдат. Единственным решением проблемы было бы прислать сюда в пехоту людей, не уступающих в смекалке и столь же твердых духом, или же, за неимением таковых, отправить огромные массы войск. Присылать подкрепления по капле и распылять силы – пагубная политика». Потребуются, как рекомендовал наш стратег, полки легкой кавалерии и по меньшей мере двести пятьдесят тысяч штыков, ибо «послать больше, чем нужно, всегда будет стоить в конечном итоге намного дешевле». Последняя рекомендация свидетельствует о большой проницательности: в течение последующего столетия немало войн будет проиграно только из-за того, что к ней не прислушались. Ну а тогда эти советы двадцатипятилетнего отставного поручика, обращенные к самым высокопоставленным гражданским и военным чинам, вызвали не одну бурю в главных штабах и в палате общин… Тем более что в печать они попали всего месяц спустя после выхода «Речной войны», серьезно задевшей военную верхушку. Так что в «Морнинг пост» можно было прочитать: «Мы еще не получили подтверждения приказа, которым лорд Лэндсдоун [военный министр] назначил господина Уинстона Черчилля командующим всеми войсками в Южной Африке с генералом сэром Редверсом Буллером [главнокомандующий] в качестве начальника штаба».

По правде сказать, случись такое назначение, результаты вряд ли были бы хуже, поскольку невезучий генерал, подавленный поражением 15 декабря, заявил, что неспособен освободить Ледисмит; в этой связи Лондон, сохранив за ним командование войсками в Натале и продолжая присылать подкрепления, заменил его на посту главнокомандующего. Так что Черчилля после героического побега накануне Рождества 1899 г. встречал битый и отчаявшийся генерал. После подобающих случаю поздравлений Буллер поинтересовался, не может ли он сделать что-либо для Черчилля, и, к своему удивлению, услышал в ответ: «Да, позволить мне записаться в одну из формирующихся боевых частей».

И это и в самом деле удивительно: Уинстон мог рассчитывать на триумфальный прием в Лондоне и сделать на волне популярности блестящую карьеру, так чего ради он предпочел остаться в Натале и сражаться? Ответ очевиден: этот прирожденный игрок не терпел поражений и стремился к победе. А его команда – команда Ее Величества – терпела поражение, чего он допустить не мог. Англия должна одержать победу, и корреспондент Черчилль будет ее свидетелем; нет, он сам поможет ее одержать! Кроме того, Уинстон любил войну… Он никогда не прекращал ее любить. Если бы военная служба оплачивалась лучше, он бы с ней не расстался; но теперь, когда «Морнинг пост» оплачивает его нужды, почему бы не позволить себе удовольствие снова повоевать…

Буллер оказался перед трудной дилеммой: после Суданской кампании приказом Военного министерства военным запрещалось заниматься журналистикой, а журналистам – служить в армии. Эта мера явилась следствием возмущения, вызванного в горних сферах заметками некоего поручика Черчилля… И вот именно тот самый Черчилль теперь станет первым исключением из правила, введенного исключительно ради того, чтобы заставить его замолчать? Разумеется, это неправильно, но при сложившейся ситуации генералу, разбитому при Коленсо, было практически нечего терять; ему хватало неприятностей с бурами и Военным министерством, чтобы восстанавливать против себя еще и журналистов… Итак, решено: Черчилль может поступить поручиком в Южноафриканский полк легкой кавалерии полковника Бинга.

И вот наш герой снова на время надел военную форму – великолепный мундир южноафриканской легкой кавалерии. Эта военная часть в семьсот сабель была укомплектована исключительно добровольцами из числа уитлендеров и колонистов Наталя. Все складывалось к полному удовольствию Черчилля: полковник Бинг, зная, с кем имеет дело, назначил его своим адъютантом, предоставив ему полную свободу вне службы ходить куда заблагорассудится; между двумя перестрелками он отправил в «Морнинг пост» кипу депеш с информацией из первых рук. Все время на открытом воздухе, жаркие схватки, жизнь только сегодняшним днем – все это очень нравилось Уинстону. Он был доволен боевой подготовкой своего взвода; у него установились прекрасные отношения со всеми младшими офицерами, с большинством из которых был знаком еще по Сандхёрсту, Индии или Судану; и потом, как он с гордостью вспоминал: «Я знал всех генералов и прочих шишек, я был всюду вхож, меня везде хорошо принимали».

Впрочем, в английской армии, как и в любой другой, лейтенант не может повлиять на стратегию генерала, а та, что избрал сэр Редверс Буллер, свидетельствовала о безнадежной некомпетентности: 24–26 января 1900 г. его наступление к западу от Ледисмит обернулось кровавым поражением на холме Спион-Коп, где англичане потеряли тысячу восемьсот человек убитыми и ранеными – по меркам того времени потери просто ужасные; новое наступление, предпринятое восточнее в направлении Доорн Клооф, стоило еще пятьсот жизней, также не принеся успеха. Каждый раз фронтальная атака укрепленных позиций неприятеля захлебывалась под ураганным огнем и завершалась унизительным отступлением перед лицом мобильного противника, прекрасно умевшего использовать рельеф местности. В начале февраля, после месяца катастрофических попыток наступать, войска Буллера вернулись на исходные позиции в Чивли, тогда как со дня на день ожидали капитуляцию гарнизона Ледисмита. Обо всем этом Уинстон, находившийся все время в первых рядах вместе с кавалерией, мог написать в своих информациях для «Морнинг пост» только намеками: работала цензура… К тому же не хотелось стать персоной нон грата в штабе.

В феврале бессмысленное наступление возобновилось. Самые мощные укрепления атаковали в лоб. Так было и у Иннискиллинга, к юго-западу от Питерса, где англичане потеряли двух полковников, трех майоров, двадцать прочих офицеров и шестьсот нижних чинов – более половины состава! Но даже самый плохой полководец не может терпеть поражения вечно, особенно если он постоянно получает подкрепления… Именно так рассудили буры, посчитав разумным отойти, когда их позиции взяли в клещи с высот Монте-Кристо и Бартонс-Хилл, к юго-востоку от Питерса. И 28 февраля два эскадрона Южноафриканской легкой кавалерии вышли к окраинам Ледисмита под «ура» гарнизона, потерявшего десятую часть людей от голода и болезней. В первых рядах освободителей был, естественно, Уинстон Черчилль. Вечером того же дня он вместе с комендантом сэром Джорджем Уайтом и своим старым другом генералом Гамильтоном праздновал победу на торжественном банкете. Сколько всего произошло за каких-то два года с того памятного приема в Калькутте!

Остался ли Уинстон красоваться на парадах в освобожденном Натале, засел за книгу о своих подвигах, чтобы о нем заговорили в Лондоне и распахнули перед ним двери в парламент? Ничуть. Боевые действия переместились на территорию Оранжевой республики, где новый главнокомандующий маршал лорд Робертс только что освободил Кимберли и занимал Блумфонтейн, откуда предстояло развернуть решающее наступление на север. Уинстон просто не мог остаться в стороне, когда разворачивалось сражение, тем более решающее и тем более что полковой командир решительно ни в чем ему не мог отказать, и Уинстон мог отправиться, куда пожелает и когда пожелает, оставаясь поручиком в Южноафриканской легкой кавалерии. Он быстро собрал чемодан, сел на поезд в Дурбан, затем на пароходе добрался до Порт-Элизабет, откуда снова на поезде проследовал в Кейптаун. Его путевые заметки и дорожные интервью были весьма познавательны для читателей «Морнинг пост», ждавших его новых сообщений все с большим нетерпением…

Последующие два месяца просто поразительны. Лорд Робертс, явно находившийся под влиянием своего начальника штаба Китченера, не хочет видеть у себя Черчилля? Но и что с того: у Робертса в штабе были генералы Гамильтон и Николсон, два ветерана индийской кампании… и больших друга Уинстона; они взяли главнокомандующего в осаду и тот в конце концов сдался. У Блумфонтейна все спокойно, но южнее, у Деветсдорпа, еще сражаются? Черчилль отправился туда в середине апреля и тем охотнее, что командир воевавшей здесь бригады был не кто иной, как полковник Брэйбазон, бывший командир 4-го гусарского… После нескольких жестоких боев буры вынуждены отступить? Уинстон во весь опор мчится в кавалерийскую дивизию генерала Френча, только что перешедшего в наступление на север. Френч ненавидит Черчилля? Не имеет значения: у него адъютантом старина Джек Милбанк, лучший – и единственный – друг Уинстона в Хэрроу… В начале мая лорд Робертс начинает наконец широкомасштабное наступление на Йоханнесбург и Преторию; поручика-журналиста Черчилля хотят не допустить на последнее генеральное сражение? Да ладно уж! Его старый приятель генерал Гамильтон командовал на этом театре силой в шестнадцать тысяч человек, из которых четыре тысячи составляли кавалеристы, и Уинстон не замедлил присоединиться к последним. Он ходил в разведку, скакал среди свистящих пуль и разрывов снарядов, чувствуя себя совершенно счастливым: «Со всем безрассудством молодости я гонялся за малейшим приключением, любым опытом и всем, что могло бы стать материалом для превосходной статьи».

Правда и то, что в течение всей кампании поручик Черчилль действительно ни в чем не знал нужды: ни в горячительных напитках (за ним повсюду следовала кибитка с грузом бутылок), ни в охоте (в Капской колонии он охотился в компании с верховным комиссаром лордом Милнером на шакалов со сворой собак), ни даже в присутствии близких: младший брат Джек пожелал приехать, и Уинстон незамедлительно устроил ему назначение поручиком в Южноафриканскую легкую кавалерию; его мать тоже прибыла в Кейптаун на борту корабля «Мейн», превращенного в плавучий госпиталь, который был зафрахтован на собранные ею по подписке общественные средства[43 - По другим данным, поддавшись на уговоры мужа (капитана шотландской гвардии Джорджа Корнуоллиса-Уэста), она не поехала в Африку и ограничилась сбором средств на сооружение корабля-госпиталя для раненых. – Прим. переводчика.]; наконец, его кузен Санни, герцог Мальборо, служил в штабе у Робертса до того дня, когда радикальные лондонские журналисты выявили, что в окружении маршала аж целых три герцога. Дабы обезоружить критиков, лорд Робертс решил избавиться от герцога Мальборо. Крайне уязвленный, Санни обратился за помощью к братцу Уинстону, который тотчас устроил его в штаб своего друга генерала Гамильтона. С этого момента двоюродные братья могли скакать бок о бок до самой Претории!

Впрочем, не стоит обманываться: какой бы радостной и веселой ни казалась с виду эта война для нашего героя, она оставалась кровавой бойней, унесшей жизни многих дорогих Уинстону друзей: поручика Брейзиера Крига, капитана Уильяма Эдвардса, поручика Альберта Сэйвори (из бангалорской команды поло) и корреспондента «Дейли мейл» Дж. У. Стивенса. Уинстон постоянно оказывался в самом пекле, и Джек Черчилль, неразумно последовавший за братом, был ранен в первом же бою… Многие вспоминали, как поручик Уинстон Черчилль дважды взбирался на вершину холма Спион-Коп, изрытого шрапнелью и усыпанного трупами. После перехода через Тугелу на пути к Ледисмит снаряд разорвался посреди его группы, ранив всех, кроме него. 20 апреля под Деветсдорпом по нему стреляла дюжина буров, и он едва избежал плена. 2 июня молодой рыжеволосый человек, чей портрет рассылался по всему Трансваалю всего полгода назад, переодевшись в гражданское, пробрался на велосипеде в Йоханнесбург, занятый бурами, чтобы передать сообщение от генерала Гамильтона маршалу Робертсу, расположившемуся в пригороде. Четыре дня спустя тот же молодой человек, находясь в разведке вместе с кузеном Санни, прямиком отправился в «свой» лагерь для военнопленных в Претории и после переговоров о сдаче с пятьюдесятью двумя стражниками без единого выстрела освободил всех британских заключенных! 11 июня неугомонный поручик в одиночку забрался на холм Даймонд-Хилл под пулеметным огнем буров, чтобы указать кавалерии путь к вершине; и после того, как позиция была захвачена, спустился вниз без единой царапины, к полному удивлению генерала Гамильтона и его штабных офицеров… «Я полагаю, – как скромно скажет наш герой после многих неудавшихся свиданий со смертью, – что Провидение хранило меня для более великих дел». Прекрасное выражение веры в Вечность, особенно от неверующего человека…

Даже после падения Трансвааля буры еще были далеки от капитуляции. Но широкомасштабные военные операции закончились, и Уинстон посчитал свою задачу выполненной. В последних сообщениях для «Морнинг пост», по которым скоро напишет две работы, он неоднократно призывал к великодушию в отношении буров, которыми искренне восхищался. Как в Судане после сражения при Омдурмане, он видел в великодушии к побежденным одновременно и моральный долг, и хорошее вложение в будущее: debellare superbos, sed parcere subjectis[44 - Искаженное изречение Вергилия «Pаrcere s?bject?s et dеbellаre supеrbos» – «Поверженных щадить и усмирять горделивых». – Прим. переводчика.]. Но в Великобритании, где латинисты были в меньшинстве, война разожгла страсти, послание Уинстона Черчилля было плохо воспринято, что, впрочем, не помешало ему повторять его на все лады многие месяцы и годы спустя.

4 июля 1900 г., взяв отпуск в Южноафриканской легкой кавалерии, журналист Уинстон Черчилль вернулся в Англию на борту «Даноттар-Кастл», на котором прибыл в Южную Африку восемь месяцев назад. С той поры его подвиги и рассказы успели принести ему широкую известность, и Консервативная партия поспешила воспользоваться этой популярностью: в преддверии будущих всеобщих выборов целых одиннадцать округов просили его стать их кандидатом! Но Черчилль, ничего не забывавший и последовательный в своих устремлениях, решает баллотироваться от Олдхэма, где потерпел поражение год назад. Желание игрока, не любящего проигрывать, взять реванш? Или вспомнились слова механика Дьюснэпа возле шахты в Балморале: «Они все проголосуют за вас в следующий раз»?

В действительности отнюдь не все голосовали за Уинстона Черчилля, но от округа выставлялись два кандидата, и 21 сентября 1900 г. двести избирателей Либеральной партии вписали героя дня во второй строке бюллетеня. Этого оказалось достаточно, чтобы Уинстон получил второе место. Судьба склонилась перед несгибаемой волей и безудержной отвагой, и мечта стала реальностью.

V. Сиятельный канатоходец

Стать депутатом в двадцать шесть лет – большой успех. Но в Великобритании 1900 г. парламентариям ничего не платили, и народным избранникам просто необходимо было иметь высокооплачиваемую работу или капитал, дававший хороший процент. Уинстон умел только воевать и писать. С военной службы он ушел, оставалась карьера писателя. Пять книг уже вышли: «История Малакандского полевого корпуса», «Речная война», два рассказа о южноафриканской кампании – «От Лондона до Ледисмита» и «Марш Яна Гамильтона», и, наконец, приключенческий роман «Саврола», довольно наивный, но прекрасно написанный… Автор сам создавал себе рекламу в течение четырех лет в пяти военных кампаниях и на страницах сотен газет, поэтому все его книги раскупались на ура; кроме того, «Морнинг пост» заплатила ему две тысячи пятьсот фунтов за десять месяцев работы корреспондентом в Южной Африке; наконец, кузен Санни обещал новоиспеченному депутату вспомоществование в сто фунтов ежегодно. Неплохие суммы, но совершенно недостаточные для Уинстона Черчилля, чей образ жизни скромностью не отличался.

Финансовую проблему решил его литературный агент: встречи с читателями, турне по Великобритании, США и Канаде… Черчилль, бесспорно, был превосходным оратором, и тему искать не надо – Англо-бурская война, о которой он мог рассказать по праву непосредственного участника. Это не было увеселительной прогулкой: после десяти месяцев сражений и пяти недель изнурительной предвыборной кампании в Олдхэме ему предстояло четырехмесячное турне по обеим сторонам Атлантики. Уинстону пришлось выступать по вечерам перед самыми разными аудиториями шесть дней из семи. В Великобритании был полный успех, в Канаде – триумф, в США, где тема не волновала толпу, прием был попрохладнее… Но нельзя не признать, что предприятие оказалось высокорентабельным: 14 февраля 1901 г., за несколько дней до принятия присяги в палате общин, молодой депутат смог передать сэру Эрнесту Касселю, блестящему финансисту и большому другу своего отца, десять тысяч фунтов для инвестиций. На это стоило бы посмотреть: в Англии той поры такая сумма равнялась гонорарам молодого человека свободной профессии за двенадцать лет…

Первые недели депутатства Уинстона Черчилля поразили многих: за пятнадцать дней он успел побывать на восьми обедах, провести расследование в Казначействе, встретиться с премьер-министром, устроить пресс-конференцию, съездить в Манчестер, чтобы поддержать кампанию кандидата-консерватора, и трижды выступить с речами в палате общин… Подготовка речей занимала времени больше всего. Подобно своему отцу, он учит свои речи наизусть, отрабатывая связки и паузы, жесты, мимику; как и отец, он страдал от выраженного заикания, с которым настойчиво боролся постоянными тренировками; как и отец, он не хотел жевать слова…

Открытие парламентской сессии 14 февраля стало событием: тремя неделями раньше скончалась королева Виктория, и король Эдуард VII обратился с торжественной речью к лордам и депутатам в присутствии всего правительственного кабинета и лидеров оппозиции, высших чинов дипломатического корпуса, сливок британского общества и всех своих любовниц. Выступая две недели спустя с первой речью в палате общин, депутат Уинстон Черчилль не мог рассчитывать на подобных слушателей, тем не менее «Морнинг пост» позже констатировала «аудиторию, которой удостаиваются очень немногие молодые депутаты». И это действительно так: в зале были все запевалы консервативного большинства, такие как Артур Бальфур или Джозеф Чемберлен, и столпы оппозиции, такие как Герберт Асквит, сэр Уильям Гаркорт, сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман, а также один валлийский депутат-радикал, уже сумевший завоевать определенную репутацию, некто Дэвид Ллойд Джордж. В тот день проходили важные дебаты по вопросу Южной Африки, но многие почтенные парламентарии – вместе с семьями – специально пришли послушать выступление «сына Рэндолфа», и они не были разочарованы.

Черчиллю предстояло говорить сразу за Ллойд Джорджем, яростно обрушившимся на репрессивную политику лорда Китченера в Южной Африке. Уинстон, выступавший впервые, оказался в крайне щекотливой ситуации: как депутат от Консервативной партии, он должен был защищать правительство от нападок; как идеалист, свидетель, участник и продвинутый стратег-любитель не мог оставаться равнодушным к аргументам оппозиции; наконец, как сын лорда Рэндолфа, он был психологически неспособен поступиться своими убеждениями…

Перед лицом этой дилеммы Уинстон предпочел выступить скорее арбитром, нежели чьим-либо сторонником, и аудитория была ошеломлена его речью. Оппозиция критикует политику правительства в Южной Африке… Поддерживает ли она буров? У нее нет для этого никаких средств! Ирландские националисты возмущаются методами ведения войны? Они забывают, что ирландские полки доблестно сражаются в Южной Африке! И им ли не знать, что правительство Ее Величества могло решить ирландский вопрос, лишь избавившись от груза бурской войны? А хороша ли на самом деле политика правительства? Увы, нет: с одной стороны, следовало бы отправить еще больше подкреплений, с другой – яростная война с гражданским населением, проводимая Китченером, конечно, имеет основания, но стала ли она наилучшим решением? Политика примирения была бы и более гуманной, и менее дорогостоящей, и более надежной в плане будущего. Так правы ли буры? Тоже нет: они не должны противиться Британской империи, но это отважные воины, которые убеждены, что защищают родную землю и свой образ жизни. (Фраза «Если бы я был буром, то, надеюсь, я был бы на поле брани» вызвала некоторое волнение на скамьях консервативного большинства.) В любом случае, бурам следует предоставить все условия для почетной капитуляции. Уинстон завершил получасовую речь, почтив память своего отца, о котором в тот момент, должно быть, вспомнил не один депутат… Шестьдесят четыре года назад Бенджамин Дизраэли начал парламентскую карьеру с провальной речи; ну а теперь журналисты, консерваторы и либералы были едины во мнении, что молодой Уинстон Черчилль открыл свою с речи блестящей.

«Очень трудно нащупать середину между независимостью и лояльностью», – напишет лорд Керзон. Применительно к данной ситуации лучше не скажешь: в течение последующих тридцати девяти месяцев Черчилль выступал в странной роли политического канатоходца, пытаясь найти компромисс между своими обязательствами и убеждениями. С середины марта 1901 г. новый депутат отличился великолепной защитой политики правительства в «деле Колвилла»: генерал Колвилл был назначен главнокомандующим в Гибралтар, но проведенное расследование выявило его грубые тактические ошибки в ходе боев в Южной Африке в прошлом году, и Военный кабинет отстранил его от исполнения должностных обязанностей. Уинстон Черчилль, хорошо владевший предметом, сумел привести оппозиции, восставшей против «столь же запоздалой, сколь и несправедливой» меры и потребовавшей парламентского расследования, два весомых аргумента: с одной стороны, действительно наблюдается нездоровая тенденция военной верхушки скрывать ошибки своих офицеров в тот момент, когда они их совершают, в результате чего неспособные выявляются лишь много времени спустя; с другой – никто, кроме Военного министерства, не уполномочен назначать, перемещать и повышать офицеров, и вмешательство в его прерогативы в равной степени пагубно отразится как на воинской дисциплине, так и на самих парламентариях. Речь произвела впечатление, предложение оппозиции было отклонено большинством голосов с внушительным перевесом, и коллеги горячо поздравили Уинстона с победой.

Но уже скоро их постигло разочарование. Дело в том, что молодой человек стал высказывать по большинству животрепещущих вопросов свое очень личное мнение, откровенно нарушая партийную дисциплину. Так, он заявил, что война в Южной Африке ведется недостаточными средствами и шаблонно, к тому же сопровождается чрезмерной жестокостью по отношению к гражданскому населению и военнопленным, то есть делается прямо противоположное тому, что необходимо для окончательного прекращения конфликта. В мае 1901 г. Черчилль со свойственными ему резкостью и красноречием выступил против проекта повышения на 15 % субсидий сухопутной армии, на котором настаивал военный министр Уильям Бродрик. Памятуя о том, что его родной отец пожертвовал обещающей министерской карьерой ради одного стремления сократить военный бюджет, достойный сын лорда Рэндолфа протестует против «охватившего нас милитаристского ража» и высказывается в пользу «мира, экономии и сокращения вооружений». Депутатам-либералам эта речь пришлась по вкусу, зато членов правительства явно не порадовала, тем более что Черчилля поддержали многие молодые депутаты-консерваторы – Ян Малкольм, лорд Перси, Артур Стэнли и даже лорд Хью Сесил, родной сын премьер-министра Солсбери… Все эти родовитые и вызывающие молодые люди скоро составят маленький, но чрезвычайно деятельный круг, за которым закрепится прозвище «Хулиганы»[45 - Прозвище они получили по имени Хью Сесила – «Хьюлиганс», позже оно превратилось в обычное «хулиганс». – Прим. переводчика.]. В конце концов правительство откажется от дорогостоящего проекта Бродрика, позволив молодым смутьянам из своего же парламентского большинства одержать лестную победу.

До конца года Черчилль испугает членов правительства Его Величества еще одной инициативой. Прочитав книгу Сибома Раунтри «Урок городской жизни», в которой описывалась жизнь бедноты Йорка, отпрыск герцогов Мальборо открыл для себя неведомый прежде мир трущоб и поспешил выразить свое возмущение палате общин. Он даже написал 23 декабря президенту консервативной ассоциации Мидланда: «Я лично не вижу ничего славного в империи, которая, будучи владычицей морей, не в состоянии очистить собственные отхожие места». Отлично сказано, но только не такие слова хотели бы слышать почтенные депутаты-консерваторы: уж не подался ли сынок лорда Рэндолфа в социалисты? В любом случае, он что-то слишком зачастил к запевалам Либеральной партии – Розбери, Морли, Грею и Асквиту… И не дошел ли он до того, что голосовал вместе с оппозицией по «делу Картрайта»[46 - Картрайт был журналистом из газеты «Саут африкэн ньюс». Ему отказали во въезде в Великобританию из-за опасения, что он «будет вести здесь антибританскую пропаганду». По этому случаю Черчилль обрушился с критикой на Военное министерство, гневно вопрошая: «И где же еще ведение антибританской пропаганды может причинить меньше зла, чем в самой Великобритании?»], равно как и во всех дебатах по южноафриканской политике вплоть до заключения мира с бурами в мае 1902 г.? Черчилль мог пойти еще дальше. И такой повод ему предоставит Джозеф Чемберлен.

По здравом размышлении, министр колоний пришел к заключению, что британская экономика, ослабленная тремя десятилетиями иностранной конкуренции, сможет вернуться к процветанию лишь ценой радикальной меры – отказа от свободной торговли. 15 мая 1903 г. он выступил с речью в Бирмингеме, в которой открыл свои планы лидерам тори: установив высокие налоги на импортные товары и льготные тарифы на продукцию империи, правительству удастся упрочить связи между метрополией и заморскими колониями, защитив британские промышленность и сельское хозяйство. Протекционистское «имперское покровительство» было с энтузиазмом принято газетами и избирательными комитетами консерваторов; но нашлись и решительные противники этой политики, в первых рядах которых был Уинстон Черчилль. Изучив вопрос досконально и проконсультировавшись с экспертами, в числе которых были бывший канцлер Казначейства Майкл Хикс-Бич и высокопоставленные чиновники Министерства финансов Фрэнсис Моватт и Эдуард Гамильтон, Черчилль развязал масштабную кампанию против протекционизма. По его мнению, у такой политики четыре минуса: она внесет раскол в партийные ряды, вызовет удорожание продуктов питания, ударив по самым бедным слоям населения, изолирует Англию от остального мира и приведет к экономической войне – читай, просто к войне[47 - Так, например, главной причиной Крымской войны стали протекционистские таможенные тарифы, установленные Николаем I.]…

Первый недостаток скоро проявился в полной мере. 13 июля 1903 г. по инициативе Уинстона создана «Лига свободной еды» («Free Food League»), объединившая шестьдесят депутатов-консерваторов. Соперничавшая группировка Чемберлена, прозванная «Лигой тарифной реформы»[48 - Официальные названия соответственно: Лига за свободу снабжения и Лига за реформу таможенного тарифа.], насчитывала всего тридцать; но Чемберлен пользовался гораздо большим влиянием среди партийцев, в избирательных комитетах и… в правительстве, которое в тот период возглавлял Артур Джеймс Бальфур, сменивший десять месяцев назад своего дядю Солсбери. Премьер-министр упорно не желал принимать ту или иную сторону, всячески избегая публичных высказываний в поддержку как протекционизма, так и свободной торговли. Черчилль был удивлен и возмущен, что государственный деятель мог уклоняться от участия в решении вопроса, от которого зависит будущее страны, и не преминул высказаться по этому поводу; к его яростной филиппике против проекта Чемберлена добавились все более и более резкие выпады в адрес премьер-министра и правительства.

Нельзя не признать, что во всех отношениях тень лорда Рэндолфа довлела над поведением сына. Уинстон, занявший в палате общин скамью своего отца, унаследовал и его метания, симпатии и, естественно, антипатии: его главные мишени – Бродрик и Чемберлен – были врагами еще его отца, а большинство близких друзей – Майкл Хикс-Бич, Джон Горст, Эрнест Кассел, Фрэнсис Моватт или лорд Розбери – были также друзьями отца. А кружок «Хулиганов», образовавшийся в среде депутатов, разве не был прямым подражанием «четвертой партии»? И борьба за сокращение военного бюджета не стала ли продолжением кампании Рэндолфа?[49 - Парируя критику военного бюджета Уинстоном, Бродрик удачно заметил ему: «Черчилль пришел в палату общин для того, чтобы проповедовать империализм, но он не готов нести бремя расходов, налагаемых проведением империалистической политики… Это наследственное желание вести дешевую империалистическую политику». Уинстон не смог ничего вразумительного ответить на это замечание. – Прим. переводчика.] Мечта Уинстона о великой «национальной партии» не стала ли прямым и явным выражением «демократического торизма», приверженцем которого был его отец? В маленькой квартирке Уинстона на Маунт-стрит все стены были увешаны фотографиями лорда Рэндолфа, биографию которого он написал два года назад. Наверное, нет смысла говорить, что его нападки на Чемберлена или Бальфура были выдержаны совершенно в отцовском стиле, саркастичном и резком: «Уверения, что протекционизм приведет к накоплению богатств, экономический абсурд. Ну а заявление, что он способствует более равномерному распределению этих богатств, – и вовсе жалкая ложь».

Те же причины, те же и последствия. Уинстон оказывается в растущей изоляции в парламенте и теряет поддержку избирательного комитета своего округа Олдхэм. И хотя Бальфур не вызывал большой симпатии (чтобы удержать власть, он убрал из своего правительства как протекционистов, так и сторонников свободной торговли), но министры, депутаты и активисты Консервативной партии сплотились вокруг него из чувства солидарности. Только самые убежденные сторонники свободы торговли из партии тори остались верны Черчиллю, все же остальные его избегали. 29 марта 1904 г. среди бела дня разразился скандал: когда Уинстон поднялся, чтобы взять слово, Артур Бальфур демонстративно покинул зал, за ним последовали члены правительства и большинство депутатов-консерваторов. Ясно, что Черчилль не ожидал такой пощечины от собственной партии и был глубоко задет демаршем. А три недели спустя случилась настоящая драма: посреди тщательно подготовленной и, как всегда, выученной наизусть речи у него неожиданно произошел провал в памяти; раньше с ним никогда такого не было, он не мог продолжать, машинально пытался искать в карманах свои записи, которых там не было, бормотал какие-то слова, затем сел на место, сжав голову руками. Все вокруг были потрясены; у многих депутатов еще были живы в памяти душераздирающие картины угасания лорда Рэндолфа, проходившие у них на глазах десять лет назад в том же самом зале на той же самой скамье. На следующий день на первой полосе «Дейли мейл» можно было прочитать броский заголовок «Черчилль провалился. Трагическая сцена в палате общин».

История, конечно, может выкинуть коленце, но никогда не повторяется. Наш молодой депутат, безусловно, переутомился и был морально подавлен постоянным напряжением борьбы, которую он вел в течение трех лет внутри своей же партии, но все страхи друзей и его собственные опасения были безосновательны: Уинстон на здоровье не жаловался и уже через три дня снова находился на своем посту, готовый к новому наступлению, только теперь он всегда брал с собой записи, с которыми, впрочем, практически никогда не сверялся… 16 мая он был в настолько прекрасной форме, что даже смог предсказать падение правительства консерваторов: «В первых строках его обвинительного акта будет указано экстравагантное финансовое управление, которое будет также выбито и в первых строках его эпитафии на могильном камне». Война с бурами была «огромным народным бедствием», а «новый империализм» Чемберлена – не более чем большой политический мыльный пузырь: «Этот нахрапистый империализм, опирающийся на партийный аппарат, был очень удобен, чтобы привести к власти определенную группу господ».

Одним Уинстон все же отличался от отца: если он явно унаследовал от Рэндолфа дар создавать себе врагов, то у него был еще больший и недоступный родителю талант заводить друзей… В рядах консерваторов последних остались единицы, но зато среди оппозиции их был легион. Его выпады против империализма, протекционизма и чрезмерных военных бюджетов импонировали либералам, резкая критика бурской войны пришлась по душе ирландским националистам, а нападки на социальную политику правительства завоевали симпатии радикалов и лейбористов. Уже на протяжении многих месяцев речи Черчилля встречались свистом тори и громом аплодисментов вигов. У столпов либералов, будь то Розбери, Асквит, Морли, Грей, Ллойд Джордж, Герберт Гладстон или дядюшка лорд Твидсмут, Уинстон находил больше понимания, чем внутри собственной партии. Ввиду нереальности перехода всей партии тори на платформу свободной торговли, он даже предложил им заключить что-то вроде избирательного пакта, который позволил бы отдельным депутатам-консерваторам, приверженцам свободы торговли, баллотироваться в ряде округов при поддержке либералов. Их взгляды настолько совпадали, что Уинстон сам стал считать себя скорее либералом, чем консерватором. И он был не единственным, кто заметил метаморфозу. 11 ноября 1903 г. во время одного из его выступлений в Бирмингеме кто-то из присутствовавших воскликнул: «Да этот человек не больший консерватор, чем я сам!» Вот почему на следующих всеобщих выборах ему последовательно предложили выставить свою кандидатуру от Либеральной партии в Бирмингеме и Сандерленде, а также еще в Манчестере, где бы он мог баллотироваться от консерваторов как фритрейдер[50 - Сторонник фритрейдерства (свободной торговли). – Прим. редактора.] при поддержке либералов…

Уинстону, усевшемуся меж двух стульев, эти предложения казались привлекательными. Не умея притворяться, он посчитал недостойным продолжать выставлять свою кандидатуру от партии, с чьими идеями борется и чьих руководителей обличает. Не лучше ли будет открыто примкнуть к тем, кто разделяет его убеждения? И вот снова возникла дилемма, с которой два десятка лет назад столкнулся его отец… Для лорда Рэндолфа гомруль оказался непреодолимой преградой, но более гибкий сын сумел сделать шаг вперед, провозгласив себя сторонником «административного гомруля», предоставлявшего ирландцам ограниченное самоуправление. Для человека, столь преданного наследию отца, в двадцать девять лет такой шаг знаменовал начало духовного освобождения. 18 апреля 1904 г. он преодолел еще один этап, согласившись во время всеобщих выборов выставить свою кандидатуру в Манчестере под лозунгом свободной торговли при поддержке либералов; в палате общин он снова будет много раз голосовать вместе с оппозицией. Все это не могло улучшить отношений с консерваторами, и в его адрес часто бросали слово «предатель»… Жребий был брошен: 31 мая Уинстон Черчилль демонстративно перешел проход, отделявший в палате общин скамьи оппозиции, и сел среди либералов рядом с Ллойд Джорджем. Политически сын лорда Рэндолфа завершил свое освобождение, вернее, почти завершил: он выбрал себе кресло, на котором двадцать лет назад сидел его отец, когда консерваторы были в оппозиции…

Многие меняют принципы из любви к своей партии, а Уинстон сменил партию из любви к своим принципам. Он теперь был своим среди либеральной фракции, руководителей которой уважал и, что еще лучше, руководители которой им восхищались! Теперь можно было критиковать лидеров своей бывшей партии без малейшего стеснения, чем Уинстон не замедлил заняться: «Одна из притягательных черт Бальфура состоит в некоторой женственности, исходящей от его персоны. Несомненно, именно она заставляет его цепляться за власть, чтобы удержаться у кормила как можно дольше». «Нет такого принципа, которым бы это правительство не поступилось, нет друга или коллеги, которого бы оно не было готово предать, и нет границ тому морю грязи и мерзостей, которое оно бы не согласилось проглотить, лишь бы остаться у власти хотя бы еще на несколько недель или несколько месяцев». Старый «Джо» Чемберлен, естественно, оставался излюбленной мишенью. Про премьер-министра новоиспеченный оппозиционер заявил, что тот «попрал парламентские традиции и обесчестил служение Короне».

Уинстон обстреливал бывших коллег снарядами крупного калибра, так что скоро друзья, новые политические союзники, члены семьи и даже сам король попросили его умерить пыл. Тори пытались ответить ударом на удар, но у них имелись три уязвимых места. Во-первых, в правительстве Бальфура не было единства, и его глава мог удержаться у руля, только избегая хоть сколько-нибудь значимой политической и экономической инициативы; протекционизм, военный бюджет и закон об иностранцах по очереди подвергались жесточайшей критике со стороны оппозиции и очень вяло защищались консервативным большинством. Во-вторых, с великолепным саркастичным красноречием депутата из Олдхэма было крайне тяжело бороться: у консерваторов только один депутат, молодой адвокат Ф. Э. Смит, обладавший оперным басом, великолепным чувством языка и красноречием, намного более естественным, чем черчиллевское, мог успешно контратаковать Уинстона. Он добился успеха в первой же речи, высмеяв перебежчика. Но тори не смогли им воспользоваться, так как Уинстон пришел в такой восторг от этого выступления, что скоро сумел включить Ф. Э. Смита в число своих лучших друзей! Наконец, в-третьих, надо признать, что лидеры консерваторов оставались джентльменами, они знали бунтаря с детства и не могли перестать им восхищаться. Так, на рауте в один из уик-эндов, где собрались видные консерваторы со своими супругами, все ожидали, что депутата-ренегата сожрут с потрохами, но лорд Бальфур принялся расхваливать его достоинства, предрекая замечательную карьеру… Никто после этого не посмел слова плохого сказать о Черчилле! И еще удивительнее: Уинстон при работе над биографией отца контактировал со всеми, кто мог хранить связанные с ним воспоминания или документы. С просто поразительной бесцеремонностью он обратился… к своему главному парламентскому мальчику для битья, старому империалисту и протекционисту Джозефу Чемберлену. Тот ответил… приглашением поужинать и переночевать в его доме! Это был памятный ужин с изрядным количеством спиртного; «Джо» многое вспомнил, предоставил все имевшиеся у него документы и между делом похвалил Уинстона, что тот совершенно правильно сделал, перейдя в лагерь либералов ради своих убеждений. Когда Черчилль заболел, министр обороны Арнольд Фостер – чей план военной реформы был безжалостно раскритикован тем же самым Черчиллем – написал ему: «Поправляйтесь. Вы знаете, что я не разделяю ваших политических взглядов, но я полагаю, что вы – единственный человек во всей вашей парламентской фракции, кто понимает проблемы армии. Вот почему, из министерского эгоизма, я желаю вам скорейшего выздоровления. Могу я добавить, что желаю вам этого и от меня лично?» Когда имеешь дело с такими противниками, ожесточение неизбежно должно было смягчиться…

Уинстон серьезно относился к роли оппозиционера. Он изучал доклады, устраивал допросы чиновникам, составлял проекты и поправки; когда он согласился баллотироваться от Манчестера на предстоящих выборах, то часто туда ездил выступать на митингах сторонников свободы торговли, собиравших внушительные толпы. Его гневные тирады в адрес правительства консерваторов часто прерывались протестами тори, обвинявших его в двурушничестве, и суфражисток миссис Пэнкхёрст, которые упрекали его в безразличии к делу женщин. Но благодаря отличавшему его причудливому сочетанию открытости, юмора и убежденности, Уинстон обычно обезоруживал самых яростных оппонентов. Впрочем, на этом этапе молодой депутат говорит намного меньше, чем пишет: садясь в поезд или отправляясь к друзьям на уикэнд, он брал с собой целые саквояжи документов: это были части рукописи биографии лорда Рэндолфа, над которой он напряженно работал последнее время.

Он принимал приглашения на светские рауты, но часто оставался погружен в свои мысли, не обращая внимания на соседей… или соседок. С молодыми женщинами он по-прежнему болезненно застенчив: ни Хэрроу, ни Сандхёрст, ни поля сражений в экзотических странах, ни заседания в палате общин не подготовили его к общению с прекрасной половиной человечества, и подвиги матери на любовном фронте, возможно, только добавили комплексов. Мисс Памела Плоуден, уставшая от цитат Платона, в конце концов вышла замуж; отношения с американской актрисой Этель Бэрримор, за которой он ухаживал по совету матери, и, позже, с богатой наследницей Мюриэл Вильсон также закончились ничем. В 1904 г. на балу в Солсбери-Холл мать представила ему очаровательную девушку, Клементину Хозьер, внучку графини Эйрли. Это был ее первый бал. Уинстон барышню взял на заметку, но не обменялся с ней и парой слов… Спустя два года на светском ужине рядом с ним довелось сидеть юной Вайолет Асквит, которая так описала свои впечатления: «Долгое время он был поглощен своими мыслями. Затем он неожиданно обнаружил мое существование. Бросил на меня мрачный взгляд и спросил о моем возрасте. Я ответила, что мне девятнадцать лет. “А мне, – он сказал это почти с отчаянием, – уже тридцать два”. И тотчас добавил, как будто для того, чтобы взбодриться: “И все же я моложе всех, вместе взятых”. Затем с чувством произнес: “Будь проклято безжалостное время! Будь проклята наша смертная натура! До чего же отпущенный нам срок так жестоко мал, если подумать обо всем, что нам предстоит совершить!” Далее последовал поток красноречия, завершившийся скромной констатацией: “Все мы насекомые, но я верю, что я – светлячок!”»

Скоро ему выпадет возможность посверкать, благо 4 декабря 1905 г., уставший от внутренних конфликтов, которые парализовали работу его правительства, Бальфур решил уйти в отставку. С этого момента в ожидании всеобщих выборов король поручил лидеру оппозиции Генри Кэмпбеллу-Баннерману сформировать новое правительство. Сэр Генри, назначив Грея в Министерство иностранных дел, Асквита – в Министерство финансов, Ллойд Джорджа – в Министерство торговли и Холдейна – в Военное министерство, предложил знаменитому перебежчику пост секретаря Казначейства. Это была прекраснейшая позиция, обладатель которой быстро бы стал членом кабинета министров, так что обычный честолюбец поспешил бы принять это предложение… Но Уинстон ответил, что предпочел бы стать заместителем министра по делам колоний. «Что ж! – воскликнул удивленный премьер-министр, – вы первый, кто просит у меня должность более скромную, чем та, что я сам предложил»… Все так, но у Черчилля были свои резоны, в которых по обыкновению переплелись трезвый расчет и сантименты. С одной стороны, этот пост в прежнем правительстве занимал его двоюродный брат Санни Мальборо, а у Уинстона привязанность к семье была развита в самой высокой степени. С другой стороны, министром по делам колоний должен был стать лорд Элджин, бывший вице-король Индии, тот самый, кто очень радушно принял корнета Черчилля в Калькутте в один декабрьский день 1897 г. Элджин, заседавший в палате лордов, не имел доступа в палату общин, так что защищать там колониальную политику правительства должен был бы Уинстон: задача, которая подходила ему превосходно. И потом, лорд постоянно находился в Шотландии и мог заниматься своим министерством только издалека, что еще лучше подходило молодому человеку, который не любил, чтобы его держали на коротком поводке…

И вот наш герой на тридцать втором году жизни впервые входит в правительство. В то время в Париже лицеист по имени Шарль де Голль начинает усердно заниматься, чтобы однажды поступить в военное училище Сен-Сир. В Линце тщедушный школяр Адольф Гитлер мечтает отправиться в Вену, эту Мекку музыки, искусства и архитектуры. В Нью-Йорке студент юридического факультета Франклин Делано Рузвельт рассеянно прогуливается по амфитеатру Колумбийского университета; право его занимает мало, политика не интересует вовсе, его мыслями владеет кузина Элеонора, с которой он только что обвенчался. В финском Таммерфорсе бывший грузинский семинарист, ставший публицистом, профессиональным агитатором и борцом за справедливость, тайно участвует во Всероссийском съезде партии большевиков; он сменит много имен – Сосо, Коба, Давид, Бесошвили, Нижерадзе, Чижиков и Иванович, но по-настоящему его звали Иосиф Виссарионович Джугашвили, пока он не стал Иосифом Сталиным…

«Политика почти столь же увлекательна, как и война», – признался как-то Уинстон одному журналисту. В начале января 1906 г. для него началась новая кампания: палата общин была распущена, и новый заместитель министра колоний с головой окунулся в предвыборную борьбу под знаменами либералов и свободной торговли. Надо признать, что он выставил свою кандидатуру в весьма подходящем ему округе: разве не Манчестер, город Кобдена[51 - Ричард Кобден (03.06.1804 – 02.04.1865) – известный политический деятель, лидер фритрейдеров. – Прим. переводчика.], уже шестьдесят лет был цитаделью свободной торговли? Здесь даже бизнесмены-консерваторы были за свободную торговлю и поддерживали Черчилля против кандидата-протекциониста от их собственной партии! Рабочих привлекли его неоднократные призывы к более щедрой социальной политике. Еврейская община горой стояла за того, кто год назад защищал инородцев от антисемитского закона против иммигрантов «Alien’s Bill»[52 - Закон 1905 г., ограничивавший въезд в Великобританию иммигрантов, главным образом нищих еврейских беженцев из черносотенной России, которые заполонили трущобы Восточного Лондона. – Прим. переводчика.]. Черчилль стал знаменит, послушать его приезжали издалека, его словечки и остроты ушли в народ; к тому же поддержать сына приехала нестареющая Дженни, настоящий ветеран избирательных кампаний… Наконец, по счастливому совпадению биография лорда Рэндолфа вышла в самом начале января, то есть как раз вовремя, чтобы об авторе заговорили, тем более что критики единодушно признали книгу выдающейся. И разумеется, совершенно объективной? Все же не стоит требовать от нее слишком многого…

Вечером 13 января были оглашены результаты выборов: в северо-западном округе Манчестера Черчилль собрал 5639 голосов, на 1241 больше, чем его соперник от консерваторов. По всему Манчестеру консерваторы, занимавшие прежде восемь мест из девяти, сохранили за собой только одно… Сам Бальфур потерпел поражение! Либералы взяли верх на общенациональном уровне: 377 мест у либералов, 83 у ирландских националистов, 53 у депутатов из Ольстера. У консерваторов из 400 мест осталось всего 157. Правление тори закончилось, к власти пришли виги… Так что Уинстон Черчилль, перейдя полтора года назад в лагерь оппозиции, бесспорно, сделал превосходное вложение политического капитала! Подобно своему отцу, он всегда играл по-крупному, но карты у него на руках были получше, больше было тактической гибкости, и ему всегда просто сказочно везло…

Расчистив путь, Уинстон мог заняться своим министерством. В действительности он и не переставал им заниматься со времени своего назначения, и размах его деятельности не мог не удивлять, особенно если вспомнить, что он не обладал ни малейшим опытом административного управления. Уже в первые недели он успел подготовить множество документов, проконсультироваться с десятками специалистов, составить четыре меморандума и ответить на сотни парламентских запросов… Первой проблемой, вставшей перед его министерством, были Трансвааль и Оранжевая республика, которые по условиям мирного договора, заключенного в Вереенигинге три года назад, стали колониями Британской империи. Консерваторы подумывали предоставить им ограниченное самоуправление, но проект так и остался в подвешенном состоянии. Все, что касалось буров, Уинстон считал своим личным делом, поэтому, едва вступив в должность, он направил в кабинет министров от имени лорда Элджина два толстенных меморандума с категорическими положениями: обеим колониям должна быть предоставлена полная внутренняя автономия, причем в наискорейшие сроки. Правительство позволило себя уговорить, и заместитель министра по делам колоний принял самое активное участие в составлении конституций, предоставленных бурам Лондоном, а также приложил все силы, чтобы они были утверждены парламентом, и проявил чудеса дипломатии, добившись согласия короля… Нет никаких сомнений, что буры не смогли бы найти в Лондоне лучшего защитника своих интересов, чем их бывший противник!

Во время отпуска Черчилль заскочил в Трувилль, где обсудил несколько матчей поло, затем в Довилль[53 - Трувилль и Довилль – курортные городки на побережье Нормандии, сросшиеся настолько, что переходят один в другой.], чтобы поиграть в казино, после чего отправился… в Силезию, где по приглашению кайзера присутствовал на больших маневрах немецкой армии. Увиденное в Германии послужило ему материалом для нескольких рапортов в Военное министерство, что со стороны заместителя министра по колониям выглядело довольно странно, но это был не обычный заместитель министра… По возвращении из отпуска он приступил к организации колониальной конференции, которая прошла в Лондоне в 1907 г. Ему выпала деликатная миссия. Предшествующее правительство предполагало собрать большой форум, чтобы запустить программу имперского протекционизма, к которому было расположено большинство приглашенных премьер-министров, в частности главы правительств Канады, Австралии и Новой Зеландии. Новому правительству предстояло принять их по-королевски, убедить присоединиться к усилиям по укреплению флота и… заставить забыть о протекционизме. Черчилль блестяще справился с задачей. При этом он провел долгие и успешные переговоры с новым премьер-министром Трансвааля генералом Ботой. В ноябре 1899 г. тот командовал бурскими частями, взявшими в плен молодого корреспондента у разбитого бронепоезда… Эти переговоры стали также началом долгой и крепкой дружбы Уинстона с молодым министром по имени Ян Кристиан Смэтс – тем самым, кто его допрашивал при пленении![54 - Версия, приводимая здесь автором, оспаривается другими исследователями биографии У. Черчилля. Когда Смэтс сказал Черчиллю: «Так ведь это я брал тебя в плен», он имел в виду, что командовал подразделением, захватившим незадачливую команду бронепоезда. А романтик Черчилль поспешил уверовать в то, что Смэтс лично его взял в плен и допрашивал. В репортажах и книге о бурской войне, написанных по горячим следам тех событий, Черчилль нигде не упоминает имя Смэтса, хотя сцена пленения приведена во всех деталях. Наделяя бурского офицера, проводившего допрос, именем Смэтса, Франсуа Керсоди просто следует мемуарам Черчилля, не относясь к ним критически. – Прим. переводчика.]

Решительно, Уинстон был в Министерстве по делам колоний на своем месте. Он курировал добрых шестьдесят стран, читал все доклады, писал к ним пространнейшие комментарии и составлял бесконечные меморандумы. У него была ярко выраженная тенденция превращать самые незначительные вопросы в дела государственной важности, будь то помощь племенам зулусов в Натале, ограничение прав на натурализацию, финансовая поддержка киприотов или арест ботсванского вождя в Бечуаналенде. «Черчилль, – как сдержанно напишет Роналд Хайям, – преувеличивал значение всего, с чем соприкасался». Лорд Элджин иногда ставил это своему заму на вид, но поскольку тот, кого он называл «странное и импульсивное создание», выполнял огромную массу дел как в министерстве, так и в парламенте, то министр вмешивался лишь изредка, когда уже настоятельно требовалось умерить пыл подчиненного. Однажды Черчилль направил ему длиннющий меморандум, заканчивавшийся словами: «Вот какова моя точка зрения». Лорд Элджин вернул ему бумагу с краткой резолюцией: «Но не моя». Точно так же и в парламенте эпический стиль Черчилля, производивший большое впечатление при обсуждении важных вопросов, совершенно не срабатывал, когда речь шла о повседневной рутине или партийных дрязгах…

Слегка испуганные этой безудержной деятельностью, министры убедили нашего передовика трудового фронта, что он заслужил продолжительный отпуск. В сентябре 1907 г. он отбыл из Англии в длительное путешествие через всю Европу и Африку. Во Франции он присутствует на маневрах (какой удачный отпуск без маневров?), затем колесит на автомобиле по Италии и Моравии с кузеном Санни и своим новым другом Ф. Э. Смитом. В начале октября он посетил Вену, потом Сиракузы и, наконец, прибыл на Мальту, где его дожидались личный секретарь Эдди Марш, лакей Джордж Скрайвингс и полковник Гордон Вильсон, муж его тетушки Сары. На Мальте он осмотрел все, от береговых укреплений до учебных заведений с заходом в тюрьму, и все свои наблюдения немедленно описал в увесистом рапорте. Предоставленный Адмиралтейством крейсер «Венера» доставил отпускников на Кипр, откуда телеграммой последовал новый рапорт об улучшениях, которые следовало сделать в управлении островом. Крейсер взял курс на Порт-Саид, потом пересек Суэцкий канал и Красное море и сделал остановку в Адене, потом в Бербере в Сомалиленде, поскольку заместителю министра захотелось выяснить, почему семьдесят шесть тысяч фунтов, потраченные правительством на этот протекторат, дали так мало результатов… Уинстон был очень доволен комфортным житьем на крейсере, тогда как его секретарю Эдди Маршу круиз нравился намного меньше: несмотря на ужасную жару, ему приходилось работать по четырнадцать часов в сутки над шестью толстыми докладами, которые вызовут легкий шок в Министерстве по делам колоний, где все считали, что Уинстон в отпуске…

В конце октября четверо путешественников прибыли в Кению. Как и повсюду, их по-королевски принял губернатор, после чего вся компания отправилась на сафари… на поезде. Удобно расположившись на небольшой платформе перед локомотивом, они стреляли в любую дичь, которая попадалась на глаза. Спортивный аспект подобной охоты в наше время уже непонятен, но дело происходило в 1907-м, когда и слова «экология» не знали, а WWF[55 - World Wildlife Fund – Всемирный фонд дикой природы. – Прим. редактора.] даже в проекте не было… Неужели Уинстон наконец-то проводил время в праздности? Конечно нет: он писал путевые заметки для журнала «Стрэнд мэгэзин» за семьсот пятьдесят фунтов… Но больше-то он ничего не писал? Конечно, писал: между Кенией и Суданом он диктовал новые меморандумы, в которых перемешались в одну кучу наблюдения, критические замечания, похвалы, проекты и предложения всякого рода. Так, секретарь Казначейства получил планы строительства железной дороги, которая должна была бы соединить озеро Виктория с озером Альберта (с приложением детальных расчетов затрат); министру по делам колоний помимо прочих достался проект гидроэлектростанции у истоков Нила на уровне водопадов Рипон[56 - Она будет построена сорок шесть лет спустя и торжественно открыта королевой Елизаветой.]; министру торговли достался план социальной реформы, охватывающей все Соединенное Королевство, которая предусматривала страховку от безработицы, минимальную зарплату и пенсии (все это было позаимствовано из немецкой системы); что до военного министра, то ему был адресован длинный меморандум, содержащий описание французских маневров и выводы из увиденного…

Все это наскоро надиктовывалось несчастному мистеру Маршу, пока путешественники переплывали озеро Виктория или поднимались вверх по течению Нила на комфортабельных пароходах. И, как всегда, опасность всегда витала рядом с Черчиллем: в Уганде они пересекали район, где от сонной болезни[57 - Заболевание, вызываемое паразитом трипаносом, переносчиком которого является муха цеце.] умерло двести тысяч человек. Когда 23 декабря они добрались до Хартума, лакея Скрайвингса пришлось госпитализировать; он умер на следующий день от холерного поноса. Для его хозяина эта утрата была трагична вдвойне: он был очень привязан к Скрайвингсу, который служил еще его отцу. И потом, Уинстон за всю свою жизнь так и не научился обходиться без слуги…

17 января 1908 г. молодой заместитель министра вернулся в Лондон. На следующий день на банкете в Национальном либеральном клубе он смог заявить: «Я возвращаюсь на линию огня в здравии настолько добром, насколько это возможно, и расположен вести бой настолько ближний, насколько это возможно». Впрочем, некоторые бои выглядели безнадежными: два месяца спустя на ужине у своей доброй феи леди Джейн он снова встретил грациозную Клементину Хозьер[58 - Племянница леди Джейн, ставшей леди Сент-Хелье.]. В этот раз он с ней заговорил (что для него дело просто исключительное) и пообещал подарить экземпляр своей книги о лорде Рэндолфе… Но тут же позабыл о своем обещании, так что впечатление, которое он произвел на девушку, оказалось не лучше, чем в первый раз!

Подобная рассеянность была следствием чрезмерной загруженности, поскольку Уинстон вернулся в Лондон на новом боевом коне – с планом социальных реформ, над которым усердно трудился во время своего отпуска. Реформатор Чарлз Мастерман, повстречавший его в то время, отметил в дневнике, что Черчилля «преследуют мысли о бедноте, чье существование он только что для себя открыл. Он верит, что само Провидение призывает его сделать что-нибудь для этих людей. “Для чего я всегда чудом избегал смерти, – вопрошал он, – если не для чего-либо в этом роде?”» Хороший вопрос: Уинстон несомненно жаждал славы, чтобы оставить след в истории, как герои его молодости, и реализовать заветную мечту стать премьер-министром, потому что им не смог стать его отец, да чтоб побыстрее, ибо до фатального угасания ему оставалось, по его расчетам, всего тринадцать лет. Но этого было мало: молодой человек чувствовал себя по-настоящему самим собой, только когда сражался за правое дело, будь то на поле брани или в зале парламента. Многочисленные и обширные очаги отчаянной бедности в зажиточной Англии казались этому щедрому сердцу чудовищной аномалией, которую нужно немедленно излечить. И поскольку при всей сентиментальности он все-таки был политиком до мозга костей, он рассчитывал использовать благородное дело, чтобы подорвать позиции консерваторов на следующих выборах… и вырвать почву из-под ног лейбористов!

<< 1 2 3 4 5 6 >>