Мемуары Дьявола. Том шестой

Frédéric Soulié

LES MÉMOIRES DU DIABLE

© Трынкина Е. В., перевод на русский язык, 2025

© Пахсарьян Н. Т., статья, комментарии, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава I

Черные чулки из плотного шелка обтягивали толстые ножки с тонкими щиколотками и весьма мясистыми икрами, этакие ножки в коротких штанишках, ножки, которые так ценят наши бабушки и которые, в сущности, – ужасающее уродство; черные штаны из кашемира, зауженные книзу, украшали худощавые коленки, мощные коротенькие ляжки, кругленький животик и широкие бедра; на узком черном галстуке покоился пухлый двойной подбородок; румяное личико, свежее и улыбающееся, ротик с ровненькими зубками, лицемерные глазки, послушные, слегка вьющиеся волосы и белые надушенные ручки; черный шелковый жилет поверх белоснежной сорочки исключительной тонкости, но без крахмала, без той отвратительной обработки, что превращает белье в кусок картона; сорочка ниспадала свободными волнами и была слегка измята; и в довершение всего, маленький черный однобортный редингот: ни дать ни взять – очаровательный аббатик, когда б то не был сам Дьявол. Но как узнать его, если он спрятал свои копыта в самые прелестные в мире туфли, блестящие, узконосые, восхитительные.

Несмотря на нежелание тратить время на вопросы, Луицци не сдержал удивления:

– Откуда ты, скажи на милость, в таком виде?

Дьявол ответил очень тонким, писклявым голоском:

– Спаивал одного немецкого архиепископа и одного каноника.

– Тоже мне подвиг для такого типа, как ты!

– Из всех дел, за которые я брался, это – одно из самых трудных. Я уж думал, что никогда не введу их в сладкий смертный грех, называемый вами чревоугодием, к которому причисляется и пьянство.

– Людей, без сомненья, не пьющих ничего, кроме воды?

– Совсем наоборот, мой господин, эти молодцы так привыкли к самым вредоносным винам, что даже я чуть не свалился под стол.

– Почему же ты так старался напоить их именно сегодня, если это их повседневная привычка?

– Потому, что они не хмелеют, вот я и предоставил этим ярым иезуитам случай продемонстрировать силу своих убеждений. Бог на самом деле дал человеку еду для восстановления сил, вино для утоления жажды; но он не сказал людям, что им надлежит есть каждый день один или два фунта съестного и пить одну бутылку вина; он сказал: «Воздастся каждому по потребностям». Так вот, знай, вышеупомянутые архиепископ и его каноник постепенно приучили свои желудки к таким чудовищным потребностям, что ты бы содрогнулся. Вдвоем они способны превратить в пустыню стол, накрытый на двенадцать персон, с тремя сменами блюд, и их нисколько не обременяет корзина вина с пятьюдесятью бутылками бордо.

– Какое отвратительное обжорство!

– Пусть обжорство, но не чревоугодие, потому что они никогда не пьянеют и не переедают. А ведь в чем общая главная ошибка? В злоупотреблении. В чем суть греха? В излишестве. Так что в день, когда пришлось бы бороться с несколькими чванливыми ангелами за души моих прелатов, мне предстояла бы большая работа, ведь я не имел бы права утверждать, что они когда-либо съели или выпили больше, чем им необходимо. Но я предвидел иезуитские аргументы, которые ловкий противник стал бы использовать в подобной ситуации, и заблаговременно их разрушил. Вот что я сделал: я оставил этих двух допившихся до положения риз святош под столом, где уложил их одного на другого крестом во славу Господа.

Сатана говорил несколько нечленораздельно, слегка пьяным голосом.

Перед Луицци стоял уже не тот мрачный и важный Дьявол, рассказывавший ему историю Эжени, и не тот скептик и шутник, донимавший его жестокими насмешками; теперь барон видел милого черта, симпатичного, надушенного мускусом, разодетого в пух и прах.

– По правде говоря, Сатана, я думал, ты занимаешься более серьезными делами, – не выдержал барон.

– Что может быть для меня серьезнее, чем развращение людей? Думаешь, я пользуюсь классификацией пороков, согласно которой я как бы уважаю одних и презираю других? Считаешь, что власть имущего, упивающегося честолюбием, жертвующего благополучием государства ради собственных амбиций, я презираю меньше, чем какого-нибудь мужлана, поставившего на карту благополучие своей семьи в обмен на несколько литров паршивого вина? Полагаешь, для меня существует большая разница между светской дамой, которая детишек, родившихся от любовника, растит в доме своего мужа, и публичной девкой, которая нагулянных детей сдает в приют? Оставьте себе эти жалкие различия, они ваши.

– Думаешь, наша мораль судит их по-разному?

– Разве вы живете в соответствии с моралью, вы – жалкие дрянные людишки? Полно! Вы даже в соответствии со своими страстями не умеете жить; у всех животных самым естественным является любовь, а вы без конца занимаетесь самообманом.

– Не понимаю.

– Выйди на улицу, мой господин, повстречай хорошенькую девушку, восхитительную в своей красоте и молодости, надеюсь, ты ее заметишь, несмотря на скрывающие ее лохмотья; но пусть рядом с ней пройдет одна из тех жеманниц с картинки журнала мод, окутанная шелком, причесанная так гладко, будто на ней надета атласная облегающая шапочка, затянутая в корсет, делающий ее талию похожей на горлышко бутылки, завернутая в кусок накрахмаленного муслина, создающего эффект невероятных, вызывающих бедер, то обтягивая, то раздувая несуществующие, но бесстыдно утрируемые формы, чтобы перещеголять пышные пропорции Венеры Каллипиги[1], – и ты тут же бросишь милую девушку истинной природной красоты и побежишь за этой упаковкой белого белья и блестящего шелка.

– Это, – возразил Луицци, – просто заблуждение, внешность так обманчива.

– Не лги! – улыбнулся Сатана. – Ты хорошо представляешь, что за этим стоит. Есть такой тип женщины, тебе это известно, ночью в ней, кроме пола, нет ничего женского, но днем, когда она ловко маскируется, она привлекает. Вы ее обожаете за корсет, делающий восхитительной ее грудь, за проказника (это ваше слово), делающего ее зад похожим на круп андалузской лошади, вас возбуждает ее талия, перетянутая шнуром, как колбаса веревочкой. Вы больше не любите женщин, мой господин, вы любите резину, крахмал и тряпки.

– Кстати о женщинах! – спохватился Луицци. – Что ты думаешь о графине де Серни?

– Высокая блондинка, сильная, женщина до мозга костей, но без сердца. По слухам, она решительна, дерзка, высокомерна, этакая скульптура из плоти. Если когда-нибудь она заведет любовника, она превратит его в лакея, но не в силу любовного желания, а в силу жажды власти. Так, по крайней мере, говорят о ней в свете.

– Как, если она заведет любовника? У нее что же, еще ни разу не было любовника?

– Никогда!

– Невероятно! Почему же она так испугалась, когда я пригрозил рассказать о ее секретах?

– Черт возьми! Хозяин, неужели ты полагаешь, что у женщин, кроме любовных, нет других грехов и других бед, которые им хотелось бы скрыть? Ты не задумывался, что часто для женщины смех страшнее позора?

– Что? – Луицци наклонился к Дьяволу в состоянии крайнего удивления. Тот, развалившись в кресле, расстегивал жилет и пыхтел, как при удушье. – Значит, графиня не в состоянии иметь любовника?

– Говорю тебе, у нее восхитительное тело, она одна из тех женщин, кто хранит изначальные черты своего подлинного рода, она из тех прекрасных северных созданий, пришедших из славянских стран покорить Францию; царственная натура, щедрая, богатая, смелая – одним словом, истинная женщина.

– Значит, честолюбие заменяет ей чувственность?

– Не скажу, что заменяет, скорее отвлекает.

– Поясни!

– Она стала честолюбивой, чтобы остаться честной.

– Вот что! На самом деле обмануть мужа можно довольно легко и безнаказанно, а она так молода, чтобы отказываться от этого.

– Для нее вовсе не легко, потому что безнаказанной она не останется.

– Так граф ревнив?

– Что касается жены, нет, но к своему достоинству он относится весьма ревностно.

– Не сомневаюсь, что он надзирает за ней, как испанский опекун.

– Ты войдешь к ней в десять часов и найдешь ее одну, ты выйдешь от нее, когда захочешь и так, что он ни о чем не догадается, если не случится ничего непредвиденного.

– Значит, – рассудил Луицци, – ты не можешь утверждать, что я добьюсь того, на что надеюсь.

– Возможно, – заметил Дьявол, – а возможно, ты обретешь за одну ночь то, за что многие другие получали отказ на протяжении долгих лет искренней и преданной любви.

– Ты полагаешь?

– Я просто уверен, что если ничего не выйдет, то только по твоей вине.

– Может, дашь мне несколько советов?

– Я? – изумился Сатана и тяжело вздохнул. – Нет уж, уволь! Во веки веков я любил лишь одну из смертных женщин, но не смог одержать над ней победы.

– Кто же она?

– Дева Мария. – Дьявол скорчил самую гнусную рожу. – Еще ее зовут Божьей Матерью.

– А как же остальные?

– Остальных я оставил на попечение мужчин, кроме Евы, я тебе уже говорил. Я вынужден был вмешаться, чтобы она изменила мужу, ведь их в ту пору было только двое на земле. Был бы тогда на свете хоть какой-нибудь заика, или одноглазый, или горбатый, в общем, любой идиот, я бы освободил себя от подобной заботы. С тех пор я больше не занимался такими делами, поэтому мои советы были бы советами неискушенного учителя.

– Скажи хотя бы, она из тех, кого можно ввести в заблуждение неожиданным дерзким поступком?

– Я не верю в неожиданности… разве только женщины, которым они уготованы, совсем не знают, чего они хотят, но таких уже не существует.

– Особенно, – подхватил Луицци, – если они замужем. Но, может быть, она из тех, чье воображение можно воспламенить взглядами, словами, сентиментальными сценами.

– Нет, не верю в силу подобных приемов, они действуют лишь тогда, когда чувственность является привычной для разума и чувств. Малопьющего нелегко напоить допьяна, чего не скажешь о том, кто сам каждый вечер напивается до потери сознания.

– Не это ли ты имел в виду, рассказывая об архиепископе?

– Да нет, – ответил Дьявол, – ведь архиепископ пьет, но никогда не напивается. Некоторым женщинам ничего не стоит отдаться трем любовникам за одну ночь, но они так и не достигают любовного опьянения. Дидро справедливо называет таких хищными тварями[2], а Ювенал[3] отлично объясняет своей строкой «Lassata viris et non satiata recessit»[4].

– Но, если так рассуждать, кто же тогда Жюльетта, чье присутствие моментально оказывает на меня столь сильное и волнующее действие?

Казалось, Дьявол пришел в замешательство, но все же ответил:

– Когда ты чем-то обладаешь, это уже не возбуждает. Есть блюда, только вид которых вызывает аппетит.

– Однако мне кажется, что Жюльетта…

– Возможно, не воспользуется спровоцированными ею желаниями, – перебил Дьявол барона. – Есть одно жестокое выражение, оно принадлежит господину де Меру, последнему любовнику Оливии; однажды он рассказывал, как женщина, которую он обожал, внезапно отдалась другому.

– Какое выражение?

– Его смысл в том, – продолжил Дьявол, – что нужно не искушать женщину, волновать ее сердце, туманить голову, будоражить чувства, а пользоваться моментом, когда она сама решится уступить вам, если она сильна, или не в состоянии устоять, если слаба.

– Так что за выражение?

– Его произнесла женщина.

– И как оно звучит?

– Гениальная женщина.

– Ну же, ну!

– Госпожа де Сталь[5].

– Сатана, ты издеваешься надо мной.

– Право, мой дорогой, я всего лишь Дьявол; я не имею права выражаться так же прямо, как женщина, тем более гениальная.

– Это наряд аббата вынуждает тебя быть столь добропорядочным? – засмеялся Луицци.

– Отнюдь, мой господин. Я остался в этом костюме, потому что хочу, чтобы ты узнал о чем-то, связанном с распутством, и мой рассказ диссонировал бы с другим одеянием.

– Ладно! Но выражение, выражение!

– Слушай! Выражение… это… порою жар загребает не тот, кто огонь раздувает. Осмысли фразу – и узнаешь свою историю с Жюльеттой и госпожой де Серни.

– Значит, – удовлетворенно хмыкнул Луицци, – графиня будет моей?

– Все зависит от тебя.

– Как же мне ее заполучить?

– Дорогой друг, это вопрос школяра.

– Время идет, а ты все ходишь вокруг да около.

– У нас есть время, – ухмыльнулся Сатана, – не переживай, история госпожи де Серни непродолжительна, впрочем, история ее мужа – тоже. Я расскажу тебе все в карете, ты отвезешь меня в предместье Сен-Жермен, мне нужно навестить одну юную благочестивую особу.

– Я думал, – удивился Луицци, – ты передвигаешься по воздуху.

– Порою. Но из-за этих ненормальных я слегка перепил и боюсь запутаться в печных трубах.

– Ты меня озадачил; я же не знаю, где живет графиня.

– Улица Гренель[6], Сен-Жермен, номер…; сначала я буду неподалеку, потом направлюсь в Министерство внутренних дел.

– Ты собираешься заняться политикой?

– Да. Я должен заняться выборами в N…

– Когда я уже выставил свою кандидатуру?

– Я и не знал, что ты принял решение.

– Да, принял, только скажи мне одну вещь.

– Какую?

– Рассказ госпожи де Карен – правда?

– Совершеннейшая правда.

– Господин де Серни не был ее любовником?

– Конечно нет!

– И я имею право подтвердить это его жене?

– Она в этом уверена так же, как и ты.

– Уверена, как и я? Чего же она хочет от меня?

– Я могу сказать, чего она хочет от тебя, говоря твоим языком. Она хочет знать, откуда тебе известно, что господин де Серни не был любовником госпожи де Карен.

– Достаточно будет моего заверения, чтобы ее убедить.

– Возможно, ведь она уже убеждена, – рассмеялся Дьявол, – но это не объяснит ей, почему ты-то так уверен.

– Открыть ей, что я прочел письмо Луизы?

– Это было бы самым простым и разумным, но в то же время означало бы навсегда потерять надежду на ее расположение.

– Значит, у нее есть другой?

– Слышишь, уже бьет полдесятого. Садимся в экипаж.

– Ты хочешь надуть меня, – сказал Луицци и позвонил, требуя карету.

– Нет, искренне тебя уверяю, ты узнаешь о госпоже де Серни все, что можно, – во всяком случае, все, что ты должен знать.

Минуту спустя они сидели в карете, направляясь в предместье Сен-Жермен.

– Теперь, будь добр, начинай историю госпожи де Серни.

– Ну, слушай, вот она.

Глава II

Устроившись в углу кареты, Дьявол начал:

– Представь себе, я еду к молоденькой женщине, которая, без сомнения, просто исключение для нашего времени. Она мила, грациозна, прекрасно сложена, белокожа; она хорошего происхождения, одним словом, достойная женщина, ни больше ни меньше; такая не допустит компрометирующей связи или любовного приключения. Тем не менее определенная страстная восторженность и большая самоуверенность позволяют сделать из нее, если она попадет в надежные руки, очередную заурядность, погрязшую в несметном количестве маленьких тайных грешков и скандалов за закрытыми дверями. Впрочем, женщины и почти всегда их мужья подобное существование почитают за счастье.

– Ты рассказываешь историю госпожи де Серни?

– Всему свое время, – ответил Дьявол и продолжил: – Одно время я полагал, что мне нет смысла тратить время на эту крошку, и оставил людям заботу развратить ее. Но ее мать вздумала доверить дочь заботам старого кюре, и тот обратил к религии пылкую душу, которую я намеревался использовать себе во благо. Помимо того, кюре добросовестно выполнял свой долг, настойчиво предохраняя ее от любого неправильного шага. Моя маленькая барышня превратилась в набожную и серьезную особу; она вышла замуж по любви, выбрав в мужья достойного человека, стала порядочной женой, потом чуткой и бдительной матерью двух милых детишек. Я посчитал, что это уж слишком, и занялся приведением ее превосходных качеств в соответствие с моими представлениями. «Черт возьми, сударыня! – сказал я себе. – Вы набожны – я сделаю вас ханжой, настойчивы – я сделаю вас упрямой, скромны – я сделаю вас стыдливой до глупости, бдительны – я сделаю вас подозрительной; ваш дом рай – я сделаю его адом».

– Какая жестокость!

– Оставь! – хмыкнул Дьявол. – Я больше всех вас похожу на христианина, я отношусь к ближнему как к себе самому.

– Каким же милым способом ты добился своего?

– Тем же, каким она заработала все свои прекрасные качества.

– Как это? – не понял барон.

– Она стала безупречной особой благодаря стараниям добродетельного наставника, я дал ей наставника безнравственного.

– Чтобы он подорвал твердые принципы этой женщины и перечеркнул старания благочестивого кюре?

– Да нет! – Дьявол вальяжно развалился на шелковых подушках кареты. – Я не подкапывался под добродетель, я просто воспитывал ее сверх меры. Чтобы разрушить здание, есть два превосходных способа: разрушить фундамент или перегрузить верх. Я догадался воспользоваться самым оригинальным из всех изобретенных до сих пор убеждений.

– Что за убеждение?

– Нужно сказать, что существует некая религиозная мораль, согласно которой грехом считается все, что доставляет удовольствие. Аскеты и трапписты – вот секты, проповедующие эту мораль. Для них преступление не только съесть больше, чем необходимо, но и делать это с удовольствием – грех. Итак, я сначала сделал моего кюре главным викарием, заставив поверить в его собственные заслуги, – маленькая мимоходная подножка его добродетели, затем я заменил его молодым, еще тепленьким после семинарии и теологических дискуссий священником из разряда аскетов и направил к нему мою душку.

– И он в нее влюбился?

– Святый Боже! Святый Боже! Дорогой мой, как вы порой бываете глупы! – огорчился Дьявол. – Право, вы меня расстраиваете. Я же сказал, что воспользовался оригинальным убеждением. По-моему, это не имеет ничего общего с тривиальной и набившей оскомину историей влюбленного духовника.

– Ладно, оставим это. – Барона оскорбило восклицание Дьявола. – Так какое убеждение ты выбрал?

– То самое, о котором я упомянул и которое состоит в том, что любое удовольствие считается грехом, приводя к самым поразительным мукам совести. Итак, однажды моя милая набожная особа во время исповеди…

– Она на самом деле так набожна?

– Настолько, что носила власяницу.

– Как власяницу?

– Да вот так, власяницу.

– Где, черт возьми, их берут в наше-то время?

– Там, где люди твоего сорта не могут их увидеть, тем более что женщины, которые их носят, не имеют привычки выставлять себя напоказ.

– Должно быть, это занятное зрелище – богомолка!

– О да! – Дьявол сладострастно облизнулся. – Вот уж кто необычайно вкусен, чрезвычайно пикантен, восхитительно сладок! Влюбленная святоша – это рагу с медом и перцем: сладость и горечь обволакивают и обдирают нёбо, но для такого лакомства желудок должен быть покрепче твоего. Чтобы вкушать подобного рода любовь, нужно иметь закаленный желудок, такой, как у моего обжоры-архиепископа, – кстати, нередко сластолюбие и чревоугодие прекрасно себя чувствуют под одним и тем же платьем. Но вернемся к нашей богомолке в исповедальне. Вот наш диалог…

– Так там был ты?

– Везде, где зло, там и я. Говорил аббат Молине, но суфлером был я. Итак, спокойно, елейным голосом я говорю моей курочке: «С тех пор как я стал вашим духовным наставником, дочь моя, я признаю, что во многом вы на правильном пути к спасению. Но меня терзает сомнение. Когда встречаешь добродетель такой чистоты, как ваша, кажется, что она претендует на совершенство, но разве можно обладать тем, что принадлежит лишь Господу Богу?»

– Это ты сказал, Сатана?

– А почему бы и нет? – ухмыльнулся Дьявол. – Бог совершенен, ведь он создал меня. Он совершенен уже потому, что он это сделал, ибо, если зло исходило бы не от меня, ему самому пришлось бы этим заниматься, и тогда к черту покатилось бы все его совершенство. Но ты меня без конца перебиваешь. На мои слова святоша ответила:

«Я хорошо подумала и, уверяю вас, не вспомнила ни одного другого греха, кроме того, в котором уже призналась».

«Но зачастую грехи совершаются по незнанию».

«Какие грехи, отец мой?»

«Серьезные».

«О, я от них избавлюсь! Говорите, я слушаю вас».

«Ответьте мне искренне: сколько времени прошло со дня ваших родов?»

«Полтора года».

«Полтора года! Два раза по девять месяцев, – произнес я мрачным голосом, – целых восемнадцать месяцев вы жили целомудренно, соблюдая воздержание?»

«Я замужем, отец мой, и полагаю, что подчинение желаниям мужа не означает нарушения устоев веры».

«И каков результат исполнения этих желаний?»

«Отец мой, я не знаю, что ответить и…»

«За эти восемнадцать месяцев у вас не родились дети?»

«Нет, отец мой, мои последние роды были крайне тяжелыми, и доктор предупредил меня о нежелательных последствиях, если я решусь родить еще одного ребенка».

«Какой позор!» – воскликнул я.

«У меня слабое здоровье…»

«Презренное создание! – Я перешел на шепот. – У тебя слабое здоровье, чтобы произвести на свет дитя, желающее родиться, но у тебя достаточно сил, чтобы подчиняться желаниям мужа, как ты изволишь выражаться. Теперь ваш союз не представляет собой священные узы, отныне – это вызывающее отвращение распутство, противоречащее воле Господа, который говорил: плодитесь и размножайтесь».

«Но я думала…» – задрожала она.

«Ты думала, несчастная! – Я негодовал. – Ты думала, это и привело тебя к падению: самомнение и тщеславие. Ты думала!»

Я произнес несколько восклицаний и пробормотал какие-то обрывки латинских слов, поскольку несколько «um», «us» или «о», вовремя произнесенные после шевеления губами, производят впечатление отличной церковной латыни. Я сделал вид, что успокоился, и объяснил кающейся грешнице, что наши ученые отцы теологи рассматривают как один из семи смертных грехов любое удовольствие, не имеющее никакой цели, кроме наслаждения, и нагнал на нее страх столь долго продолжающимся детоубийством, соучастницей которого она стала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

…пышные пропорции Венеры Каллипиги… – Венера Каллипига (греч. «Прекраснозадая») – одна из античных статуй богини любви, отличающаяся пышными формами.

2

Дидро… называет… хищными тварями… – Дидро Дени (1713–1784) – французский философ-энциклопедист, драматург, романист. В данном случае речь идет о высказывании повествователя в философском «сексологическом» романе «Нескромные сокровища» (1748).

3

Ювенал. – Децим Юний Ювенал (60–140) – древнеримский поэт, автор «Сатир».

4

Lassata viris et поп satiata recessit – перефразированное выражение Ювенала (Сатира VI, стих 129): «Lassata viris necdum satiata recessit» – «Ушла, утомленная мужчинами, но все еще не удовлетворенная». Имелась в виду Валерия Мессалина, третья жена императора Клавдия, которая, следуя своим развратным наклонностям, посетила публичный дом.

5

Сталь Жермена де (1766–1817) – французская писательница, стояла у истоков романтизма во Франции.

6

Улица Гренель – улица аристократического предместья Сен-Жермен.