ОДЕРЖИМОСТЬ

Колька только что вернулся к играющей по пятому кругу бригаде:

– Блины пошли, – подмечает Николай. Блины в мандавошке это плоские большие гайки, применяемые у нас в качестве шашек.

В ожидании конца перерыва Николай успевает рассказать мне очередной анекдот:

«Мама, жареной рыбы хотите?» – учтиво обращается персонаж анекдота, вероятно, сынок. «Хочу», – отвечает умиленно мама. «Ну встаньте и пожарьте», – говорит сынок. «Да где ж ее взять?!» – разводит руками мама. «Тогда лежите и не pizdite, МАМА».

С Колькой мы проживаем в одном районе. Практически по соседству. С разницей в пару-тройку кварталов. В зависимости, какими дорожками пойти.

И вот как-то после рабочей смены, возвращаясь домой в компании с Николаем, разоткровенничался я. О высоких материях… (Черт меня как будто тянул за язык.) О смысле жизни…

Этот разговор оказался досадной оплошностью с моей стороны. К тому же необратимой. С того дня Колька Толстый стал то и дело в присутствие всей бригады меня шпынять. Тема оказалась для Кольки благодатной, она забавляла его. Тогда же Колька Толстый стал и автором моего прозвища – Гимназист.

Обеденный перерыв закончен, бригада расходится по рабочим точкам. С Николаем мы сегодня в паре.

– Ну, пошли работать», – обращаюсь к Николаю я.

– Иди… – бросает флегматично напарник. – За меня… Ты ведь знаешь, как я обожаю работать…

Дежурная фразеология. Приколист, твою маму.

Порой мне кажется, что Колька силится понять мою жизненную позицию. Но не под силу Кольке сия задача. И Николай как бы озлобился. На мои взаимоотношения с жизнью. Обозлился на самого себя за то, что ни черта не может мои взгляды принять, даже на себе примерить (не его размер).

Такая защитная реакция. Рефлекторное отторжение такое. Агрессивная рефлексия на чужое благополучие (на одежды с чужого плеча).

ГАЗЕТА. БЫВШИЕ КОЛЛЕГИ. Мои глупые обиды на них.

Для них газета была рутинной работой. Для меня журналистика являлась творческим полигоном. Там я оттачивал собственные мысли, примерял на деле свои идеи.

Я придумал свою газету. Я придумал образ идеальной газеты. Я все сочинил… И потому мои переживания есть война моих грез с действительностью.

Окружающие рекомендуют мне приспосабливаться, пока позволяет возраст. Но это в корне противоречит природе Искусства. Художник не может приспособиться. Он вечно в конфликте. В противном случае он уже не Художник.

Я говорю о Художнике с большой буквы. Между Художником (с заглавной буквы) и художником (с буквы строчной) скрывается психологическая метаморфоза.

Состояние разногласия и подпитывает творческую одержимость. Адаптироваться – означает: к чему напрягаться? Смысл теряется: ведь уже все в норме – ты приспособился.

Удел Художника – конфликт. И никаких гарантий на перспективу.

Художник это состояние духа.

ХУДОЖНИК ЭТО СОСТОЯНИЕ ВОИНА.

МНЕ 42. СКОРО 43. Что я взял и сделал? Я пошел на капитальный риск. Я пошел ва-банк. Я пересилил свои страхи и сошел с привычной тропы. Я сошел к обочине, я теперь на обочине.

Я вижу, как летят мимо меня авто, я вижу, что скорости людей растут. А я? А я пошел ва-банк. На риск. Я пересилил свои страхи. Нет, я вовсе не спятил. Я просто прекрасно знаю: те летящие мимо меня люди в авто очень скоро найдут свой кювет. Я же, в отличие от них, найду свою колею.

ГРУСТНО.

Вечерами тоскливо.

Человек существо социальное.

В холодильнике бутылка «Столичной». И шмат колбасы. Захотелось Андреева угостить. Благо приятель проживает в соседней многоэтажке.

Короткий телефонный звонок, и вот мы с Игорем уже собрались. Чаевничаем (можно и так сказать). Интеллектуальный диалог двух не самых тупых (на этой кухне) людей.

– Пить хорошо – и не пить хорошо.

– А пить не будешь – с ума сойдешь.

– Верняк.

Когда-то с Игорем Андреевым мы трудились инженерами на большом заводе. Теперь ни Андреева, ни меня на том машиностроительном предприятии нет. Да и прежнего производства нет: Перестройка завод аннулировала. В остатке только старая дружба, початая бутылка водки да обрывки воспоминаний.

Не с каждым человеком можно абстрагироваться от реальности и порассуждать на вольные темы. С Андреевым можно.

На повестке тема сложных людей. Тема второго «я». Начатая в ожидании моего напарника Кольки Толстого. Колька это персонаж из первой (наружной) жизни. Я в настоящий момент (на кухне) проживаю вторую (параллельную) жизнь.

Все-таки зануда я. Дотошный. Щепетильный. Предпочитаю во всем законченность.

Есть вещи, которые полезно проговаривать вслух, не держать в себе. При этом совсем не важно, на кого выговариваться. Хоть на икону. Хоть на свою собаку. Да хоть на телеграфный столб. Лишь бы слушатель тебе внимал.

– Ты когда-нибудь задумывался про сортность людей, Андреев? О человеческой разносортице? О сложных людях? И о людях простейших?

Андреев как слушатель – вариант идеальный. Он внемлет терпеливо. Не спорит, не лезет со своим «я» в пузырь. Он как бы самодостаточен: у него собственные тараканы в голове.

И вот мы уже на примере известного нам обоим персонажа «обсасываем» тему человеческой разноликости. Философствуем, если по-научному. Чешем языками, если попроще.

Трудился в нашей службе один человек. Безвредный чел. Сварщик по имени Юра. Как специалист, сварщик Юра вызывал всеобщее недоумение. Потому и запомнился. Запал, залип в памяти народной.

– А ведь Юрик на предприятии трудился ни один год. За это время любая обезьяна научится, – подмечает Андреев.

– Любая научится, да не любая согласится на научение. Леность ума – она ведь программно зашита в физиологию, – направляю мысль в нужное русло.

– Термин «сортность» – цинично грубый: кому-то он покажется хамским. Ты понимаешь, Генуль, о чем я тут?

– Я понимаю. И соглашаюсь. Термин кому-то покажется оскорбительным. И все же: одни становятся «звездами», другие – бомжами. Что за сила разительно влияет на результат?