… Однажды утром я проснулся, голова ватная, какие-то обрывки сна… – Мариета, – говорю, – странный сон приснился мне, девушка по имени Звездочка, Австрия. Все это – ерунда какая-то, идиотский сон…
* * *
… Лошадь и мул повернули назад. Санчо Панса был грустен. Ветряная мельница скрипела, но не вращалась. Ее скрип услышал пастух и подкинул хвороста в костер. Искорки засверкали в темном небе, и пастух взглянул на Луну: – Почему я одинок, – подумал он, и корова замычала в ответ. – Видно пришло время телиться, – подумал он.
… А парень на сцене из-под гипноза очнулся сам и помнил только одно – ему надо на могилу своей матери…
Ереван, январь, 2000 г.
Часть 2
Ты и я
… Рельсы начинались из ниоткуда и шли в никуда. Туман блестел капельками на шпалах, в черной мазутной накипи, в серых холодных облаках, в очертаниях непреступных гор и в мокрой листве, которую продирая, я пробирался…
Я опустился на колени перед рельсами, взглянул вверх и вниз, потом налево, где не было конца и направо, где также его нет и горько усмехнувшись, положил подбородок на мокрую шпалу, а шея моя прижалась к холодному металлу рельс… И, словно услышав меня и сжалившись над моими страданиями, вдалеке засвистел поезд, мчавшийся с бешенной скоростью. Я закрыл глаза и прошептал: “Только Мариета… я люблю тебя… я… и…”
… Я подошел сзади, поднял эту голову за волосы без боли и сожаления и даже не чувствуя страха… Кровь капала с обрубленной шеи на шпалы, и когда я повернул ее к себе… я увидел… свое лицо… А в кожаной куртке вместо документов лежал желтый высохший цветок.
* * *
В один из солнечных дней мы стояли на остановке, я, Сергей и Арут, и болтали о жизни. Пора было расставаться. – Ты куда, Арут? – На работу, в оперу. – Ты куда, Серег? – С Асмик надо встретиться. – Подъехал семнадцатый автобус. – Ну пока, ребята. Из автобуса уже выходили люди, когда я увидел тебя. Не знаю, что больше поразило меня, твои стройные ноги, твоя юбка, чуть выше колен, фигура, кучерявые волосы с рыжеватым блеском, или твое лицо? Не знаю, что притянуло меня больше, но я за тобой вслед быстро вошел в автобус. По-моему ты заметила меня рядом, и я спросил что-то, а ты ответила.
– А как вас звать? – Меня Мариета. – А меня Гарик. – А вы где работаете? – В ЦСУ, на Комитасе, старшим инженером. – А мы там недалеко, в вычислительном центре ЭВМ обслуживаем. – Мы разговорились. – Можно я вас провожу? – Можно. – Я еду к сестре, она живет в Чарбахе… Я сошел вместе с ней. Минуты две говорили. – А можно с вами встретиться, как нибудь… или позвонить? – Оставьте свой телефон и мой рабочий возьмите.
Мы понравились друг другу. Еще не было ничего, но было предчувствие любви. Почему мы встретились? Не знаю… Почему влюбились? Потому что… Ты и я – два одиноких сердца, брели, каждый со своей судьбою, со своей бедой, и ничего нас не могло остановить, только остановка, на которой встретились Ты и я.
* * *
… Все началось, а может и не начиналось с этой дурацкой идеи об Азиле – статусе беженца, которую кто-то внушил мне, а может и не внушал? Несколько лет назад, а может раньше, в Ереване, аможет в дороге… Как я не смотрю назад, глаза мои скользят в детство, а спина повернута в будущее – кто ты, обокравший мою жизнь, и на сколько лет? Дьявол, Бог или человек? Где твой контракт, от которого и не пахнет деньгами, а только разорением моей семьи? Ты подлым способом, из-за спины, все время толкаешь меня, как марионетку, исполнять эту идиотскую роль, от шпиона до Христа и дьявола в одном лице, спекулирую на моих чувствах к моему родному сыну, к жене, ко всем близким, кого я любил. Ради чего? Ради дурацкого фильма? Ради контракта, который я быть может подписал, а вы под гипнозом стерли, с моей памяти? Ради бесчеловечной игры? Во имя чего, и что я должен доказать? Кому? Себе, жене, родственникам, детям, кому? Это идиотизм, если игра была честной, я бы играл в нее, а так – я играть отказываюсь…
* * *
… А помнишь, как мы встретились с тобою, Мариета? Пошли в театр, где я подрабатывал машинистом сцены. Я сел с тобой специально, в зале, чтобы знакомые артисты со сцены увидели б тебя со мной. Они мне подмигнули, ты им тоже понравилась. Что-то с деньгами не в порядке, не беда, ты выручила, я знал, что отработаю их потом для тебя, моя будущая жена. Вообще, чтоб я делал без тебя, а ты без меня, ужас. Столько лет терпеть меня – это надо быть сильной женщиной, со слабым сердцем или наоборот, слабой женщиной со здоровым сердцем. Но теперь ты меня не проведешь. Ты знаешь я про что … А может и не знаешь.
… Идиотский спектакль, когда он кончится? Чтобы увидется с тобою, поболтать. Ты так молчаливо говоришь со мной иногда, что хочется иногда всыпать, за все хорошее, чтобы потом снова помириться с тобой, любовь моя, жена моя. У нас было все: и плохое, и хорошее, но хорошего было все-таки больше, надеюсь, намного больше… Ведь ты и я – это судьба. Будничность – потрясающая штука. Столько ходишь, ищешь чего-то, а оно оказывается рядом с тобою – счастье твое и любовь. Оглянись, приостанови ее, тебе не кажется, что она пройдет мимо?! Жена будущая или любимая… И то и другое – прекрасно. Помнишь, как я завлекал тебя в сети любви? … Как в первый раз ты постеснялась и не сошла со мной на остановке ко мне домой и поехала к сестре, наверное? Потом я тебя завлек все-таки и поцеловал в губы. Что усмехаешься, не так все было? Спальня тебе понравилась наша, а не я – спальня нашей любви. Там зарождалась Томочка – наша дочь будущая, потом Давид, сынок мой, ты поправишься, станешь сильным мужчиной. Как Ален Делон – красивый. Но он пил … бурбон, в то время, как я рисовал тебя, Давид. Это была красивая картина у благодарный труд, надеюсь. А Томочка, в кого пошла характером, веселая и лопочет не умолкая? В меня? Нет, я был молчаливым мальчиком… В тетю Свету, сестру мою, наверное…
* * *
… С мамой поговорил: хочу жениться, девушку нашел, окончила университет, работает, любим друг друга, это главное. Приглашу Мариету к нам, познакомитесь, а там решим. А отец был в разводе в то время. Ты маме понравилась, я знаю. Мама мне сказала: – Смотри, она скромная, хорошая, а ты такой непутевый. И бабушке понравилась. Она сказала: – Я вам не советчица, сами решайте. – Что решать: денег у меня нет на свадьбу, а у отца просить не буду. Придется поговорить с Мариетой начистоту. Если любит – поймет, перейдет к нам жить и так. А там Бог поможет, заработаю. Поговорил, ты все поняла правильно…
* * *
… Где я только не работал… В восемнадцать лет устроился с отцом работать в “Спецавтоматике”, обслуживать противопожарную сигнализацию на предприятиях. Но до этого познакомился с Натэлой. Однажды с другом Робертом пошли гулять к поющим фонтанам на площади Ленина, в Ереване, где собиралась молодежь, вечерами поглазеть, да и познакомиться друг с другом. Напротив Главпочтамта мы прогуливались полукругом, от фонтана к нему и, заслышав русскую речь, подошли к двум девушкам. Познакомились. Одна мне понравилась, кучерявая, с миловидным лицом, в очках и майке, в джинсах, звали – Натэлой, а подругу ее – Таня. Они оставили свой телефон, и мы договорились встретиться напротив, в парке тысяча фонтанчиков, вернее – 2750, как и Еревану, про что ученые узнали, прочитав на камне надпись. Мы встретились. Натэла любила рассказывать про себя и вообще – говорить. Она живет с мамой и братом, папа у нее в Испании. Она была там недавно и приехала назад… у отца не понравилось. А Испания понравилась. Я обнял ее за плечи. Она весело предупреждала: – Мы только друзьями будем, хорошо?… – Хорошо, Натэла. – А завтра встретимся? – А куда пойдем? – Ну хотя бы в парк, возле набережной. – Хорошо. От Натэлы было хорошо на душе. И Роберт с Таней должны были встретиться … Мы с Натэлой прошли через тоннель, соединяющий проспект с парком и, гуляя, пошли по набережной. Под деревом постелили ее джемпер и мою куртку и сели на них. Целовались. Я гладил рукой ее маленькие груди и ласкал между ног … сквозь джинсы. Ей это нравилось. – Но не здесь, дурачок, потом, потом, – шептала она, ероша мои волосы… – Я хочу тебя… я люблю тебя … Губы наши сплетались, языки ласкали друг друга. Уже темнело. – Поздно, пойдем, – шептала она…
… Я сажал ее на колени на скамейках, которые попадались по дороге домой, а она возбужденно уговаривала, – пойдем. Какой ты … горячий… – Она наслаждалась этим, я тоже… – Нас увидят, завтра … завтра… – ласково шептала она, сквозь прерывистое дыхание, и мы с трудом оторвались друг от друга. Я проводил ее. Договорились встретиться завтра, возле Политехнического, где она училась на заочном.
* * *
Возле фонтанчика, где договорились, ее не было. А зашел в сквер, отодвинул ветки кустарника и увидел ее. На скамейке напротив сидела Натэла, а ее обнимал за плечи и шептал что-то на ухо – другой. Глаза ее встретились с моими, и я повернувшись, ушел. Злой зашел к Роберту, выпили пива. – Дерьмо она собачье, – выругался я и пошел домой. – Дура… дура, – твердил я себе, – дрянь, шлюха… – ругал я Натэлу. Разочарование? Ненависть? Не знаю, но было очень больно. Быть может от того, что потерял и любимую и друга … также. Бывают родственные души, мне казалось, она была такой, Натэла. Телефонный звонок. Поднял трубку. – Это я, Натэла… Гарик, ты извини, если можешь, меня… Но этот парень … в с ним встречалась раньше, до тебя… Наверное я сделала тебе очень больно… – Да, и не звони больше, Натэла, – и я бросил трубку. Я в душе рыдал, было обидно и горько, и тяжело разговаривать, об этом, с кем-либо…
* * *
… И кто внушил эту идиотскую идею об Азуле? Не знаю. Мы были с женой в гостях у ее сестры Жанеты. Мой свояк, Манук, стал рассказывать, что его двоюродный брат продал квартиру и уехал с семьей в Германию. Как там хорошо живется и можно остаться жить навсегда. У нас сын болен эпилепсией с 1993 года, и лечить все равно надо, но как лечить и где, мы не знали. Хотелось за границей, где врачи лучше. Может это и было причиной, что последовало дальше? Не знаю, не уверен, все может быть. … Первая информация. Можно как беженцу за границей лечить ребенка бесплатно. Одни говорят, что надо говорить на Азиле – о болезни, другие – не надо, или не имеет значения. Представляют беженцам жилье и питание или пособие. Со временем можно получить гражданство этой страны. Но почему-то многих возвращают. Причины надо узнать. Действительно, жизнь в Армении очень тяжелая. Денег с трудом хватает на еду, при том, что занимаюсь коммерцией. Инфляция пожирает все. Кинозал превратили в вещевой рынок, где я торгую, сняв столик. Заводы закрывают, людей выбрасывают на улицу. Все, кто может, пытаются торговать. Остальные уезжают, спасая свои жизни. Правильно и делают. Я тоже спасаюсь, но выбраться из замкнутого круга не могу вот уже несколько лет. Меня преследуют неудачи, даже при всем моем умении выживать, не спасти родителей, не спасти детей – а я не хочу обкрадывать их будущее… Да, год 1996, я продал квартиру, хоть это было очень трудно: я проторчал несколько воскресений и суббот около стадиона, где на тротуаре собирались тысячи человек, продающих дома и квартиры. Тогда были перебои с водой и электричеством, давали по несколько часов в сутки. В Аэрации, где мы жили, в этом отношении было чуть лучше, хотя и окраина города. Квартира не продавалась почти полгода, но потом я попросил отца повесить объявление возле почты и магазина. Отец молчал. Мать говорила: – Продашь дом – без крыши останешься. Мой аргумент – лечить ребенка надо. Жена вроде была согласна, хотела выбраться из этого ада, где нету будущего, где устали от нищеты… Стали приходить по объявлению. Смотрели. Приходили, уходили … Потом, наконец, продали молодой семье – муж, жена и двое детей. В течение месяца продавали вещи, как и договорились, что уедем из своего дома сами, после распродажи…
* * *
… Это было в Москве, на Казанском вокзале. Возле касс заметил стоявшую с сумками девушку. Она была очень красива, лет восемнадцати, как и мне. Я подошел к ней, познакомились. Ее звали Татьяна … Татьяна Орлова из Запорожья. – Едем с дядей к нему в гости, на Север. – А ты оставайся в Москве, что там хорошего в провинции? – Не могу, уже билеты он покупает. – Билеты сдашь, пусть сам уезжает. Оставайся. – “Боже, до чего она красива”. Более красивого лица не встречал в жизни. Правильные черты, голубые глаза, блондинка, прекрасная фигура. Я влюбился сразу, это было какое-то неестественное чувство, когда ты знаешь, что она создана для тебя, которую, быть может, искал до этого, всю жизнь. А найдя, все равно расстанешься. Это твоя судьба, и вот она рядом. – Почему ты смотришь на меня? – спросила она. – Я влюбился, – ответил я легко, без смущения. Ее глаза весело смеялись в ответ. – Давай убежим от твоего дяди, погуляем по Москве. – Не могу. – Ну тогда попроси у него. – Вот он идет, подожди. – Она недолго говорила с дядей, потом подошла ко мне. – Все, я свободна, но только недолго, через пять часов поезд. – Мы побывали в Горьковском парке, сидели рядом. – Ты мне очень симпатична… – А ты мне… – Оставайся в Москве… – Не могу. – Поехали ко мне на квартиру, где я снимал комнату, на проспекте Мира… Мы лежали рядом, целовались. – Я еще девочка. – Почему? – Был парень, потом разбился на мотоцикле. И ты первый после него, кто мне понравился. – Если б ты осталась в Москве, я бы женился на тебе, самая красивая девушка, и мы были бы счастливы. Я бы не надоел тебе, а ты мне, и ты это поняла, наверное, потом. Но ты была мечта. А мечта изчезает, как иллюзия. Но ты была реальная мечта, и мы не могли остаться друг с другом, когда наши два сердца хотели этого… Ты и я – хотели этого, помнишь? – Да, говоришь ты, но не могу. Я должна ехать в какую-то глушь, в деревню, в Сибирь. – Зачем тебе ехать, жить чужой, с дядей? – Не знаю, – говорила ты, – не могу остаться, не могу. – Я буду писать тебе. – А я тебе. – Татьяна, голос юности и мечты, ты пленила мне сердце надеждой, прекрасной и верной любви.
… Я был не прав, что не дождался тебя. Бог покарал меня за это, Бог. Ты была моя судьба … мое “Видение”, которое я посвятил тебе, Татьяна. Я знал это всегда, а потом не сделал выбора, так как уже было слишком поздно, и у меня была семья. А сейчас я проводил тебя к дяде. Перед отъездом мы целовались возле вокзала, сжимаясь в объятиях. Все исчезло… Все испарилось… Ты осталась мгновением счастья для меня, для человека, который нашел свой идеал и пожертвовал потом им…
* * *
… Каждый раз, проезжая в Ереван, чувствуешь, что ты на родной земле. Это необыкновенное чувство – что ты дома. Сколько б ты не скитался по свету, все равно дома лучше. Даже когда ты одинок, и в одиночестве есть свои плюсы: ты можешь почитать книгу, вспомнить о Москве, какие там необыкновенные девушки, какие были только в Москве, и больше нигде. Пока не встретился с тобой, любовь моя…
… Все кончается когда-нибудь, иначе жизнь была бы сказкой, и я постарею, может быть умру в одиночестве, без друзей и подруг. Мысль о смерти всегда меня убивала… Работа – для чего стоять по восемь часов в сутки, в смену? Ради зарплаты, раз в месяц, тащиться домой усталый, чтобы поесть, спать и снова на работу… Чтоб стать передовиком труда? Чушь собачья. Экономить на своем здоровье, чтоб раз в год отдохнуть и почувствовать себя человеком. Ложь для дураков. Обыденность нашей жизни убивает. Ученые тратят свой разум в микроскопах, телескопах… бухгалтеры корпят над бумагами, цифрами, нервничая, доказывая что-то друг другу. Военные вообще не нужны – горы оружия для уничтожения себе подобных. Вместо танков вырастили бы хлеба, чтобы накормить голодных. А люди жили бы ради наслаждения, общения и любви. И я рад, что меня коммисовали, и я не попал в армию.
* * *
… Растерзанное тело мое уже не дышит. Тысячи тонн груза раздавили его, превратили в лепешку об мокрый асфальт. – Давай, поднимай, – слышу голос, и меня за кручья, вонзившиеся в тело, поднимают. Мертвому телу не больно. И меня притягивают к баскетбольному щиту… Дырявая сетка щекочет мне ноздри, но мне нельзя смеяться, я мертв.
* * *
… Мы ехали с другом Сергеем, с Аэрации в центр города. Я сидел, прижавшись к окну. Проехали остановку “ШЮП”. Я повернулся к Сереге. Она стояла рядом. Русская. Светлые волосы. В синем в горошек блузке. – Сергей, уступи девушке место, – на русском сказал я. – Спасибо, – сказала она и села рядом. – А можно с вами познакомиться, – как-то сразу сказал я. – Валентина… а вас … Гариком звать? – Как вы догадались? – удивился я, но в ее лице были что-то знакомое. – Мы были соседями, помните … в бараках жили? – “Сколько лет прошло – вспомнила”. – А у вас сестра была, Оля, – вспомнил я. – Да, сейчас у нее двое детей. – А вы? – Я развелась… а здесь в “Точприборе” работаю секретаршей. Мы оставили номера телефонов, а я пригласил ее к Сергею, организовали вечеринку. Она была горячей. Через несколько дней она пригласила к себе. Мать ее работала про водником и была в отъезде. Быстро сдружились. – А почему ты разошлась с мужем? – Он бил меня, проигрывал все деньги в карты, вообщем, неудачный брак. Я работал в то время на коньячном, экспедитором, и мне надо было в рейс. – Приеду – позвоню, – сказал я.
Я позвонил, мы встретились, бродили по парку… – Ты меня любишь? – спрашивала она. – Люблю, а ты? – Люблю. – Поехали, хочешь с мамой познакомлю? Было уже поздно, часов девять, и я взял такси. Познакомила с Лизой, своей матерью, которая без умолку тараторила, вспоминая соседей и бараки. Поужинали. – Валя, – сказала, – оставайся у нас спать, уже поздно. Я остался. Утром, приехав домой, сказал, что у друга ночевал. Прошло недели три… Я что-то не звонил. Позвонила Валя. – Мне нужно поговорить с тобой. – Хорошо, давай встретимся. – Ты знаешь, я беременна от тебя, нужны деньги на аборт, мать убьет, если узнает. – Хорошо, я подумаю, – потом спросил ее. – Ты хочешь выйти замуж за меня? – Конечно. – Просто знаешь, у меня была подруга, Натэла, и вот вышло так… – и я рассказал ей. А Татьяна давно не писала, и я подумал, что она забыла меня. – Ты знаешь, – сказала Валя, – если ты даже будешь без ног, я буду любить тебя. Всегда…
– Ты так сказала, Валя? – Сказала, ну и что? – Как что? Это была шутка для двоих? – Нет, для одного. – Кого одного? – Тебя или меня? – Для сына…
* * *
… Я с Мариетой поехали к ее сестре Джульете. Мама Мариеты умерла, когда ей было лет двадцать, а отец снова женился. Мариета была в ссоре с мачехой и жила у сестры. Познакомился с Джулетой и Мовсесом – ее мужем. А Айк и Асмик, их дети, были тогда еще совсем юными. Ты сказала им, что еще мы не знаем, как быть, хотя мы с тобой уже все решили – будем вместе.
… С тобой договорились, что встретимся возле оперы, на остановке. Отцу я тоже по-моему сказал, что собираюсь жениться, но он что-то неопределенное пробурчал. Ты опаздывала. Я стоял с тортом и шампанским в авоське и букетом цветов в руке. Не было волнения, что не придешь. Я верил, что придешь и ждал. Я верил, что мы любим друг друга. Как ты? Не знаю, но если приедешь, тогда ты та, которую я ждал всю свою жизнь. Посланная Богом мне в помощь. Потому и ждал … хотя прошло больше сорока минут, а может час, но это неважно. Ты должна была прийти. Я боялся одного, что тебя не отпустят, а в тебя я верил, Но ты опаздывая ехала, а значит знала, что я дождусь. Мы вместе ждали друг друга всю жизнь.
… Вот спускаешься ты с автобуса. Я подал цветы. – Что нибудь случилось? – Нет, заехала попрощаться с сестрой. Я обнял Мариету за талию. – Ты моя, раз ты пришла… А я твой. И поймал такси.
Пришла мама с работы. Не помню о чем вы говорили, смотрел на тебя. Сели ужинать. Света, сестра моя, училась в Москве, в институте. Выпили и за ее здоровье. Наш скромный вечер, вечер нашей любви. Через несколько дней приехали наши родственники: двоюродный брат мамы – Юра с женой и брат отца – Артюша, чтобы решить, что делать дальше… Это немножко нас раздражало, мы вместе, и это все, что нам нужно. Решили в субботу ехать все вместе знакомиться с родственниками Мариеты. Нас встретили хорошо. Отец Мариеты был из простых людей, с открытой душой, умел умно говорить и слушать людей. Дядя Артюша был за старшего, вместо отца. Я отцу сказал, но он не приехал с нами. Вообщем, я не терялся, что смущаться, если мы уже муж и жена. Мы со своей стороны сказали, что нам ничего не нужно, нам и так хорошо вместе. Родители сами решили что делать. Пока Мариета знакомила со своими родственниками, я запутался, как кого звать. Казалось вся улица была ее родственниками, двоюродными братьями и сестрами. И многие жили в Ахпарашене. Кроме двух сестер, у Мариеты два брата младших, Варик и Вачик. От них уехали уже поздно вечером. Решили, что через неделю сыграем свадьбу.
* * *
… Я шел, делая витки за витками, поднимаясь все выше и выше. Идиотские облака приближались к лицу, по дурацкой дороге, по которой надо было идти обязательно посередине. Иначе дерьмо, в которое я попал, никогда не кончится. Ступни разрывало от боли, и боль в них усиливалась в несколько крат. Когда отступал в сторону от середины, Земля иногда дрожала, разговаривая со мной. Птицы перекликались и даже трава указывала мне правильный путь. Бред какой-то. Как будто я приехал сниматься в фильме, потерял мироощущение, и теперь я поднимаюсь к Богу… Дорога действительно поднималась к верху скалы. Машины мчались мимо меня с бешеной скоростью, впрочем, и исчезали неожиданно. Хорошо ощущением времени я владею, но разве минут за десять возможно пройти путь в несколько километров? Впрочем река … текла в том же направлении, что я шел, а значит – в гору, но река в гору течь не может. А значит, я иду по кругу: к черту, к дьяволу, к Богу – не знаю, но такого не бывает … Это иллюзия … Черт побери, я попал в кино, и сам не знаю об этом. Вернее, знаю, что из меня стерли это дерьмо, но для чего? Чтобы все происходили естественно? Согласен, но смысл пропадает, так как в стал догадываться об этом. Когда? Наверное с того мгновения, когда я поцеловал руку Анне-Марии и Анне Павловне и сказал – Две Анны? Очень приятно, и словно видение поразило мой мозг: где-то все это я уже видел, но не мог вспомнить … Почему?
… Не знаю, Валя, любила ли ты тогда меня или сейчас, жива ты или нет, но столько страданий, сколько ты – никто не причинял мне … никто. Ради тебя отрекся от друзей, соседей, родителей, своих и лучших дней, пренебрег предрассудками ради тебя, потому что ты сказала так: если будешь без ног, то и тогда буду любить тебя. Может поэтому я и верил тебе? Всегда, пока не кончилось это… Всегда… Но пока что все было хорошо, ты познакомила со своей старшей сестрой Олей… В отличие от тебя она была высокой, красивой брюнеткой. И более умной, наверное. Но мне ты быть может и нравилась за свою наивность. Как писал Бальзак: истинно добрые только гении и глупцы. А в жизни все относительно, и каждый играет все эти роли, от дурака до гения, в зависимости от ситуации.
Я приехал к себе домой, сказал, что женюсь. Мама плакала. – Ты позоришь всех нас. Сердце разрывалось на части. – Прости, если можешь … Я влюбился, я не виноват. Сначала жили у Вали, потом помирились, переехали к нам. Сыграли свадьбу. Жили год. Ссорились, мирились. Снова ссорились. Пока не родился сын.
* * *