Восьмая шкура Эстер Уайлдинг

6

На лице Эстер, призывая ее из неглубокого сна в утро, играл солнечный свет. Эстер открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Снова напомнила о себе почти забытая уже тошнота. Эстер огляделась. Она лежала в кровати у себя в комнате. В памяти всплыли обрывки ночи: Нин ведет ее домой. Укладывает спать.

Эстер откинулась на подушку. Натянула одеяло до подбородка. На стене переливались фиолетово-золотистым нечеткие тени деревьев, качавшихся за окном на ветру. В последний год каждое утро начиналось одинаково: сначала несколько блаженных секунд, а потом Эстер вспоминала, что Ауры больше нет. Сегодня Эстер настигли еще и звуки: визг покрышек, звон бьющегося стекла, металлический запах крови; руки ощутили мертвый вес погибшей птицы. Фотография Ауры улыбается в бликах диско-шаров. Поет мать, лучезарная в своем горе. Отец дарит ей, Эстер, тысячи галактик в кольце из большого и указательного пальцев. Том. Какое у него было лицо, когда он от нее отшатнулся. Эстер со стоном зажала уши, зажмурилась и лежала так до тех пор, пока мир не погрузился в немую тьму.

Сбежав от Тома, сбежав с вечера памяти, Эстер нашла убежище в Звездном домике. Какое-то время она сидела на веранде, тщетно рассматривая звездное небо. Время года не то, созвездие Лебедя опустилось ниже горизонта. Рядом сидит, касаясь ее плечом, Аура. «Мне папа рассказывал еще до того, как ты родилась. Водил меня сюда… показывал созвездие Лебедя и говорил, что моя младшая сестра уже летит ко мне на крыльях с самой яркой звезды, что в „шее“ Лебедя. А когда тебя привезли из больницы, я, оказывается, подняла крик и потребовала, чтобы тебя увезли обратно. Папа рассказывал: я ждала младшую сестру – звездного лебеденка, а мне подсунули бесформенного крикуна, лицо с кулачок».

Под утро к Звездному домику явилась Нин. Парик Тины Тернер она несла в руках; на лице читалась тревога. Эстер повисла на ней. Конечно, Нин знала, где ее искать. Когда Эстер переполняли чувства, она искала утешения в Звездном домике. В день, когда Ауру в последний раз видели живой, ее видели именно возле Звездного домика. Аура кричала морю: «Ала, Ала!» Она звала Эстер. И теперь Нин сидела с Эстер и смотрела на звезды, дожидаясь, когда та сможет встать.

Эстер повернулась на бок, пытаясь отодвинуться от воспоминаний, но только провалилась в них еще глубже. Лицо Ауры скрыто маской принцессы Ши-Ра, видны только глаза, в которых светится буйное озорство. «Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух! Шела и Ала! Взмахните мечом, возвысьте голос!» Восклицания эхом отдаются от гранитных валунов; Аура сбегает от Звездного домика на песок, мимо лиан и ракушек. Эстер с воплями несется следом за старшей сестрой, обе размахивают пластмассовыми мечами Ши-Ра.

Эстер села и пинком отбросила одеяло. Спустила одну ногу под кровать, дотронулась пальцем до мягкого пледа, внутри которого покоился мертвый лебедь. Быстро забилось сердце.

– Как ты там? – прошептала она.

За закрытой дверью лентой струился из прихожей смех Нин. Эстер встряхнулась, чтобы прийти в чувство, вышла из спальни и направилась на кухню.

На плите, шипя, остывали сковородки. В воздухе висел запах яичницы, тостов и кофе, и от голода у Эстер заурчало в желудке.

– Ya, Старри, – произнесла Нин с набитым ртом – она дожевывала остатки тоста с желтком.

– Ya, Старри. Nina nayri? – Куини, которая сидела рядом с Нин и обнимала ладонями чашку чая, подняла брови, осведомляясь о самочувствии Эстер.

– Доброе утро. Нормально, – ответила Эстер Куини, после чего повернулась к Нин: – Спасибо, что привела меня… – Она запнулась: Нин кому-то улыбалась. Шея покрылась гусиной кожей: Эстер почувствовала, что у нее за спиной кто-то есть.

– Неужто конденсатор потока[27] меня обманывает? – Отцовский голос. Эстер обернулась – отец протягивал к ней руки. – Или это наша девочка, которая вернулась домой?

– Привет, пап. – Эстер шагнула в его объятия, расслабленно прижалась к потертой фланелевой рубашке, такой надежной, вдохнула запах сандалового мыла, исходивший от отцовской кожи. Жесткая ключица вдавилась ей в щеку; зарыться лицом было не во что. Прошлой ночью отец был в мешковатом костюме, и Эстер не разглядела, как он похудел, какую плату взял с него этот год. – А где…

– Мы уже уходим, – вмешалась Куини, – а вы оставайтесь, наверстывайте упущенное.

Нин поняла намек и принялась собирать сумки, с которыми обе приехали в Ракушку, прихватив небольшую стопку тарелок, на которых Куини вчера раскладывала закуски.

– Спасибо за то, что вы сделали вчера вечером, и… за все. Мы вам очень благодарны, Куини, – сказал Джек.

– Не за что. Wulika.

– До свидания, Куини.

– Я вас провожу, – вызвалась Эстер. Нин запротестовала было, но, увидев лицо Эстер, замолчала.

– Что с тобой? – спросила Нин, когда они остались у входной двери вдвоем.

Эстер теребила подол рубашки, слова полились потоком.

– Мне надо уехать, я не могу здесь оставаться, Нин. Ты видела маму сегодня утром? У нее что, нет времени вылезти из своей студии и позавтракать с нами? Со мной? Я с самого приезда с ней не поговорила. А папа… Какой он грустный. Как похудел. Черт, как же он похудел.

– Спокойней. – Нин обняла ее. – Я так понимаю, ты тоже не потрудилась подойти к матери, поговорить с ней?

– Нет, – поколебавшись, призналась Эстер.

– Всему свое время. – Нин порывисто обняла ее. – Дело не в тебе одной. Не только ты сейчас переживаешь боль. Согласна?

– Да.

– Хорошо. Теперь вот что. Сегодня я буду разбираться с твоим пикапом. Ключи все еще у меня. Позвоню Нифти, договорюсь, а потом скажу тебе, сколько времени займет ремонт.

Напряжение покинуло Эстер, плечи обмякли.

– Что бы я без тебя делала. Спасибо. Спасибо за прошлую ночь, за все, за то, что заботишься обо мне, Дурашка. – Прозвище, которое Аура когда-то дала своей лучшей подруге, само сорвалось с языка. – Прости, – пробормотала Эстер. – Я по привычке.

Нин сжала зубы.

– Долго меня никто так не называл. – Она сделала глубокий вдох. Подождала. – Я знаю одно: когда мы теряем любимых людей, они возвращаются к нашим предкам, на звезды. Их любовь не исчезает бесследно. Ее впитают земля, море и небо, все вокруг, и их любовь продолжит жить. Вот что я знаю. Но мне все еще больно. Больно каждый день, когда ее нет с нами.

На глаза Эстер навернулись слезы.

– Спасибо, что говоришь об этом. О том, как ее не хватает.

– Слушай, – сказала Нин, помолчав. – Сегодня мама на дежурстве, но после вчерашнего вечера нам надо прийти в себя, поэтому мы отправляемся за ракушками. Если тебе станет совсем невмоготу, присоединяйся к нам. Как в старые времена.

Эстер и Аура сидят рядом – две девчонки на белом песке. За спиной у них высятся эвкалипты, колышется прибрежный вереск. Перед ними бархатной драпировкой ювелира раскинулось море. Они сидят под ласковым ветерком, под жарким солнцем, карауля фляги с чаем и печенье, и не сводят глаз с женщин на берегу. Нин, Куини и другие женщины из их рода стоят, закатав штаны и согнувшись, по щиколотку в соленой воде, и водят руками в зарослях водорослей. Время от времени достают неказистые бурые раковины, опускают их в прозрачные баночки. Раковины они заберут домой, вычистят и, в соответствии с неизвестным Эстер и Ауре древним ритуалом, разложат переливчатыми горками на столе Куини, за которым она станет нанизывать их на нитку, собирая ожерелья. И они засветятся, словно изнутри, волшебным сиреневым, голубым, зеленым, розовым серебром и золотом – цветами полярного сияния.

– С удовольствием, – ответила Эстер. – Посмотрю, что будет, если мама найдет в себе силы разлучиться с тату-машинкой. Напишешь мне? – И она открыла входную дверь.

– Договорились. – Нин пошла к машине, где ужа ждала Куини. – Старри?

– Что?

– Скажи ему. Не откладывай. Про kylarunya. Чтобы больше об этом не думать. Начинай травить истории.

Помахав вслед Нин и Куини, Эстер вернулась в дом и прислонилась к входной двери.

– Старри? – позвал Джек. – Выпьешь чаю?

Эстер вернулась на кухню. Она так нервничала, что свело желудок. Как вести себя дома наедине с отцом? Как возродиться в месте, из которого она сбежала в тот тихий полдень? С чего начать, как распутать узел невысказанных слов, который все затягивался – с того самого дня, как Аура вернулась из Дании, чтобы исчезнуть без следа? И главное – как приступить к рассказу о несчастном случае с лебедем?

– Эстер, да ты вся дрожишь. Иди сюда, садись. – Отец подвинул стул к кухонному столу.

Эстер села. Джек шагнул к чайнику и залил чайный пакетик горячей водой.

– Так где мама? – спросила Эстер.

– Ушла понырять. – Джек так и стоял к ней спиной. – С утра пораньше.

Ну да. Если Фрейя не в салоне, то она в море. У них с Аурой была одна страсть на двоих – исследовать глубины, где растут подводные леса и плавают тюлени.

Джек повернулся к Эстер, но все еще не мог взглянуть ей в глаза. Поставив перед ней чашку имбирно-лимонного чая, он сел рядом.

– Вчера я тебя почти не видел. Узнал только, что вы с Нин в конце концов оказались в Звездном домике. Как ты?

Эстер с наслаждением сделала глоток – очень хотелось горячего.

– А покрепче ничего нет? – пошутила она.

– Есть. – Джек поднялся.

– Папа, я пошутила.

– Есть виски, сливовая наливка и глинтвейн. Налью чего хочешь, только скажи, как ты себя чувствуешь. – На этот раз отец взглянул ей в глаза.

– Виски.

Отец взял бутылку с полки над плитой, открутил крышку. Налил немного в дымящуюся чашку Эстер. Снова сел и выжидательно посмотрел на нее. Эстер вздохнула.

– Я приехала домой, и мне нелегко. Вот и все.

– Понимаю.

– Нет, папа, я… сука.

– Не ругайся, Старри.

– Я убила лебедя. – Эстер снова села и убрала волосы со лба, чтобы показать Джеку шишку.

– Что ты сделала?

– Куини осмотрела меня вчера перед поминальным вечером. Со мной все в порядке. Это случилось в роще, возле гранитных валунов. Я его сбила. Лебедя. Или он упал на мой пикап. Не знаю, как эта херня вышла…

– Не ругайся, Старри. – Отец, ласково обхватив ее за щеки, осматривал ушиб на лбу. – Расскажи, что произошло.

Эстер пересказала, как ехала домой.

– А птица?

– Она у меня под кроватью.

– Не понял.

– Я должна ее похоронить, – тихо сказала Эстер.

– Давай я похороню.

– Папа, я должна сама ее похоронить. – Голос Эстер дрогнул.

Джек кивнул, что-то обдумывая.

– Хорошо. Тебе понадобится лопата. Схожу в сарай, принесу.

– Спасибо.

Эстер снова отпила из чашки.

– А что с пикапом?

– Ветровое стекло в трещинах, капот погнулся. Нин взяла его на себя.

От виски немного расслабилась челюсть, из глаз ушло напряжение.

– Значит, какое-то время ты побудешь дома.

– Да, несколько дней.

Каминные часы, стоявшие на верхней полке, – подарок датской родни – прозвонили четверть второго, запнувшись на последнем «динь», как всегда.

– Как на работе? – спросил Джек. – Управлять «Каллиопой» – задача не из легких.

– Все отлично. Дел по горло.

– Я горжусь тобой. Из тебя вышел прекрасный менеджер. Для такой работы нужна недюжинная сила характера. Учитывая, какой год мы пережили. Тебе пришлось нелегко.

У Эстер запылали щеки.

– Ну… – Она выдавила улыбку. – Мои ребята – лучшие в мире. И потом, это всего лишь «Каллиопа». Я же не отелем «Риц» управляю.

– Конечно. У тебя под началом всего-навсего историческое поселение-заповедник, персонал и туристы.

– Ты так говоришь, потому что я твоя дочь.

– И я очень этому рад. – Джек подмигнул ей. Поколебался. Вздохнул. – Ты ничего не сказала про вчерашний вечер.

Эстер припала к чуть теплому чаю.

– Хорошо, что ты приехала. Как жаль, что возвращение вышло тяжелым. – Джек обнял ее.

Эстер вспомнила, какое выражение появилось у него на лице, когда он заметил ее в толпе, и у нее заболело сердце. Она положила голову Джеку на плечо.

– Может быть, расскажешь, как ты себя сегодня чувствуешь? – спросил он ей в макушку.

Эстер окаменела, не позволяя себе повестись на психотерапевтические интонации Джека. Она вспомнила, как когда-то выкрикнула ему: «Я тебе не пациентка!»

Тикали часы. Эстер молчала.

– Эрин искала тебя вчера вечером – ты ее видела? – Джек сменил тему, и голос зазвучал повеселее.

Эстер помотала головой:

– Нет, но хотела увидеть.

– У тебя будет время с ней пересечься, пока пикап в мастерской.

Эстер залпом допила сдобренный виски чай и встала.

– Я, пожалуй, пойду. Мне скоро ракушки собирать с Нин и Куини.

– Старри, – Джек потянулся к ней, – послушай… – Его лицо исказило отчаяние. – Сама понимаешь: несчастный случай с лебедем не знак судьбы. Твое присутствие ее бы не спасло, и ты это знаешь.

Эстер потерла грудь ладонью и хмыкнула.

– Не думай, что видишь меня насквозь.

– Боюсь, что я вижу тебя насквозь, – улыбнулся Джек. – Извини.

Эстер вытерла нос тыльной стороной ладони. Болела голова – Эстер устала и не знала, как быть. Она снова сделала шаг к двери.

– Может, начнем сначала? – Джек вздохнул. – Я просто очень рад тебя видеть. Если ты не хочешь о чем-то говорить – значит, не будем. Но поесть все-таки надо. Согласна? Хочешь, я приготовлю яичницу? С острым соусом, твою любимую?

Все накопленное Эстер желание сопротивляться покинуло ее в мгновение ока, и она села, опустошенная.

– Яичница – это усраться как здорово.

– Не ругайся, Старри.

На прибрежной дороге лежали пятна теплого света. Эстер ехала на юг, через эвкалиптовые рощи и заросли казуарины. Морской воздух, насыщенная смесь запахов: ароматов водорослей, соли и чайного дерева от тянувшихся вдоль дороги кустарников – кружил голову. Заметив машину Нин рядом с парой других, Эстер остановилась. После тостов с яйцом Джек предложил Эстер взять его синий «нептун-комби» шестьдесят восьмого года – другой машины у него в жизни не было. Эстер не стала долго раздумывать. Подростком она бы почку продала за «комби» Джека, когда Аура вечером перехватывала у нее пикап без очереди. Но в те дни Джек бывал непреклонен. «Я готов отдать вам звезды, но „комби“ даже не просите». А теперь – вот. «До скорого», – сказал Джек, легко вручая ей ключи; услышав собственные слова, он улыбнулся и повторил: «До скорого. На ужин я испеку пирог с картошкой и сыром». Это он прокричал, когда Эстер уже отъезжала. Ее любимый пирог. Выбираясь на подъездную дорогу, она оглянулась еще раз. Ей показалось – или в окне материнского тату-салона за домом действительно мелькнула тень?

Захватив сумку и термос, Эстер выбралась из «комби» и закрыла дверцу; звук, с которым дверца захлопнулась, доставил ей громадное удовольствие. Пройдя под соснами и акациями, Эстер очутилась на извилистой дорожке, которая привела ее через заросли вереска и банксии к камышам. Эстер провела рукой по белым ирисам, вспоминая корзиночки, что Куини плела Фрейе многие годы. Когда Куини приходила к Фрейе в салон, после нее всегда оставалась новая корзинка – на каминной полке, на подоконнике, на краю стола, на книжной полке. Они обменивались историями, и им были не нужны слова.

Выходя из-под полога деревьев, Эстер приставила ладонь козырьком, чтобы защитить глаза от солнца. Женщины, согнувшись и опустив головы, стояли на мелководье. Руки их двигались по песку: они собирали раковины. Что-то отправлялось в банку, что-то отбраковывалось. Ритуал, который повторялся вновь и вновь.

Эстер сбросила резиновые шлепанцы и пошла по белому песку босиком. Песок был таким мягким, что поджимались пальцы.

– Ya, Старри, – крикнула ей Нин и помахала рукой. Куини подняла голову и тоже помахала, другой рукой прикрывая прищуренные глаза от солнца.

Эстер помахала в ответ и подняла термос с чаем.

– Я привезла печенье с кокосовой посыпкой, – пропела она, усаживаясь на песке, поодаль от собиравших раковины женщин.

– Перекур, – пронзительно крикнула Нин через плечо и побежала к Эстер.

7

После сэндвичей с сыром и салатом Эстер открутила крышку термоса и стала разливать чай в стаканчики, которые подставляли ей Куини, Нин и прочие женщины ее рода, сидевшие на складных стульях. Эстер распечатывала упаковки печенья и пускала их по кругу.

– Здравствуй, Корал, – сказала Эстер одной из младших двоюродных сестер Нин, наполняя ее стаканчик.

– Ya, Старри, – ответила Корал с застенчивой улыбкой.

– Как стажировка? – беззаботно спросила Эстер, коротко взглянув на татуировку в виде листа эвкалипта, украшавшую лодыжку Корал. Работа Фрейи.

– Хорошо, – порозовев, ответила Корал. – Твоя мама – удивительный человек.

В душе у Эстер сцепились гордость и зависть, но она постаралась скрыть чувства улыбкой.

– Ya pulingina, Старри, – вступила в разговор Роми, старейшина рода Нин. – Добро пожаловать. – Она облизала с пальцев кокосовую стружку и с довольным видом пошевелила бровями. – Рада тебя видеть.

– И я тебя, тетя Ро. – Эстер обрадовалась, что можно переключиться на что-нибудь еще.

– Пойдешь? – Тетя Ро оглядела Эстер с головы до ног. Та выдержала взгляд.

– Я больше не плаваю в море, тетя Ро. Вы что, забыли?

После того как Аура покинула их, Эстер поклялась, что больше никогда в жизни не шагнет в воды океана.

Тетя Ро невозмутимо разглядывала Эстер.

– Тебя не было очень долго, – объявила она.

– Да, меня долго не было. – Эстер налила стакан чая и себе. – Как продвигается дело? – Ей очень хотелось сменить тему. С самого детства Эстер приходила посидеть на песке, пока Нин и Куини собирают раковины, но сама к ним не присоединялась. Куини еще в детстве объяснила ей, что kunalaritja, искусство нанизывания ожерелий, ей знать не полагается.

– Хорошо. Но тревожно. В последний раз я видела столько раковин только в молодости. Когда их собирала мама. Или ее мама. Или Пилунимина. – Тетя Ро поцокала языком. – В океане слишком жарко. Rikawa[28] погибает.

Слушая тетю Ро, Эстер зарыла руки в песок и сжала в кулаки – ей хотелось что-нибудь удержать. Пару радужных раковин. Засыхающие водоросли.

– Помнишь историю Пилунимины?

– Да, тетя Ро.

Эстер следом за Нин и Аурой идет по тихому вестибюлю художественной галереи. Девочки дрожат от восторга; перед ними Фрейя, Куини, тетя Ро и Зои – двоюродная сестра Куини. Зои в униформе, как у всех в галерее. Она ведет их в прохладный сухой зал, где собраны самые разные тумбы с выдвижными ящиками, полки и лампы. Эстер с восхищением смотрит на большую морскую раковину на черном шнурке, которая висит у Зои на груди. Зои выдает им тканевые перчатки и подводит к витрине с ящиками. Куини и тетя Ро держатся за руки. Зои медленно выдвигает один ящик. Все, кажется, затаили дыхание: Зои извлекает на свет самое старое ожерелье из коллекции kanalaritja[29], что хранится в галерее, – длинную, ослепительно переливающуюся нить радужно-голубых острых завитков, некогда принадлежавшая Пилунимине.

По дороге из Солт-Бей тетя Ро рассказывала о женщинах пакана[30]. Такой была и Пилунимина, которую еще девочкой похитили европейцы, охотники на тюленей, и которая двадцать жутких лет выживала, переходя от одного такого охотника к другому и переселяясь с одного острова на востоке Бассова пролива на другой. О женщине, которая взбунтовалась против навязанной ей религии и, несмотря на наказания, продолжала придерживаться традиций и ритуалов, подобных kanalaritja.

Эстер склоняется над ожерельем Пилунимины, раковины на котором нанизаны от малых к большим. Зои рассказывает, что Пилунимина создала его в 1854 году, когда ей было за пятьдесят, а жила она тогда в нужде. Эстер пытается понять, как можно было сотворить эту сияющую, сильную, вечную красоту во времена таких страданий. И все же вот оно, переливается в свете ламп – сделанное вручную ожерелье из раковин; ему полтора века, в нем мудрость многих женщин, в его мерцании – все краски моря, звезд и луны.

Куини опускается на колени рядом с Нин, Аурой и Эстер.

– Kanalaritja – наша история, которая непрерывно соединяет прошлое, настоящее и будущее.

Эстер раскрыла ладони, чтобы захватить еще песка, и взглянула на Нин и ее семью. Люди этого рода вынесли все тяжести колонизации – и выжили, а теперь их море опасно нагрелось. Ламинария умирает. Не будет водорослей – не будет и раковин. У Эстер свело желудок.

– Мы собираем раковины для особой выставки, – звонко объявила Куини. – Нин уже говорила тебе? Она работает вместе с Зои. – Лицо Куини светилось от гордости. – Наши ожерелья повезут в турне по всей Тасмании. Нин и Зои сейчас заканчивают советоваться с галереей и общиной, а еще на этой выставке будут работы нашей Нинни. Она теперь человек влиятельный: в галерее на Саламанка-маркетс раскупили ее первую коллекцию kanalaritja, а несколько скульптур забрали. – Куини подмигнула.

– У тебя была выставка? – Эстер с восхищением взглянула на Нин. – Когда?

– С полгода назад. – Нин просияла. – Сейчас я леплю скульптуру, выставим ее во время тасманийского тура.

– Нин, – ахнула Эстер, – так ты самая настоящая художница? Я и не знала.

– Я писала тебе про выставку. И приглашение посылала, – довольно сухо сказала Нин.

– Ну что? – Куини вскочила с раскладного стульчика, и Эстер мельком увидела выглянувшую из-под рукава татуировку – серо-голубой рыбий хвост. Работа Фрейи. – Продолжим?

Нин обняла Эстер, и они стали смотреть, как женщины возвращаются на мелководье.

– Прости, Нин, – сказала Эстер, скручивая между ладонями бумагу из-под сэндвичей. – Прости, что пропустила твою выставку. После ее ухода я перестала проверять почту, соцсети, вообще все перестала проверять. Решила, что, если случится что-нибудь важное, мне позвонят на работу.

– Это же ужасно – не подпускать к себе тех, кто тебя любит.

– Какая я была сволочь. – Эстер помолчала, и слова повисли в воздухе. Не смея смотреть на Нин, она перевела взгляд на женщин ее рода, стоявших на мелководье. – Но мне до сих пор очень важно приезжать сюда. Спасибо. Спасибо, что снова меня позвала.

– Всегда пожалуйста, Старри, – вздохнула Нин. – Сволочь ты или нет – без разницы.

Они стали смотреть на женщин вместе. Левые руки поднимают водоросли, правые проводят по ним, ища ракушки.

– Я лечусь тем, что бываю среди них, – сказала Нин. – Отношений крепче, чем с этими женщинами, у меня в жизни не было.

– Могу себе представить. – Эстер смотрела на женщин. В детстве она почитала себя счастливой, ведь ей выпала удача слушать их рассказы. – А что с выставкой? Которую вы повезете по всей Тасмании? В голове не укладывается.

– С выставкой все хорошо. Пожертвования уже пошли. Твоя мама на тату-фестивале в Мельбурне объявила сбор средств, она там была ведущей. Ну, ты знаешь. Она сильно помогла.

– Конечно знаю. – Эстер набрала в грудь воздуха. О том, как ее родители прожили этот год, она не знала ничего.

– Удивительно, да? На том фестивале все свободное время в ее расписании расхватали за двадцать минут, и все равно женщины стояли в очереди – просили наколоть им созвездия, просили, чтобы их записали, если остались свободные места. Фрейя перечисляла в наш фонд часть денег от каждой татуировки. Благодаря этому про фонд и узнали.

Эстер выдавила улыбку:

– Если маме что западет в сердце, ее не остановишь.

– Это точно.

– Куини сказала, что на выставке будут твои новые ожерелья?

Нин застенчиво покраснела – редкое зрелище.

– Я сейчас работаю над собственной коллекцией, небольшой, и помогаю женщинам общины – тем, кто еще только учится.

Эстер открыла рот и в изумлении покачала головой.

– Помнишь, как вы с Аурой взяли меня с собой к могиле Вупатипы?..

– «Взяли»! – Нин шутливо бросила в Эстер горсть песка. – Ты спряталась в кузове пикапа. Я на десять лет постарела!

– Я так и сказала, – улыбнулась Эстер. – Вы взяли меня с собой.

Нин фыркнула.

– Помнишь, как мы стояли там, над могилой Вупатипы? – Эстер посерьезнела. – Ты тогда сказала, что сделаешь все, чтобы однажды это произошло.

Стояла весна. Нин исполнилось семнадцать, она только-только получила водительские права. Готовясь к экзаменам в автошколе, они с Аурой лишь и обсуждали, что предстоящую поездку – точнее, только это Эстер и смогла подслушать, припав ухом к стене спальни. Они собирались на восточное побережье, к холму, с которого смотрела на море могила великой женщины. Полюбоваться, как цветут подснежники Вупатипы. Эстер услышала, как приглушенный голос Нин за стеной предложил Ауре: «Давай отвезем ей несколько раковин».