Одержимость

Наши отчеты по стипендии всегда следовали простому, но негласному ритуалу: он ослепляет их своими отличными оценками и участием во всевозможной внеклассной деятельности, пока я остаюсь в тени со своей посредственной успеваемостью и выступаю лишь с заключительной речью о том, как эта стипендия вытащила меня с самого дна нищеты. Это душераздирающая кульминация.

Проблема в том, что без него моя часть не сработает. Если перед глазами не будет его ослепляющих оценок, им придется тщательно вглядываться в мои ниже среднего.

– Мисс Дэвис, вы, вне всяких сомнений, очень одаренная ученица. Четыре года назад ваши результаты на экзаменах явно это доказали. Но… – Декан Робинс пролистывает несколько страниц в своем блокноте. – С тех пор как вы начали учиться в Лайонсвуде, нельзя не заметить, что ваша успеваемость то резко скатывается вниз, то снова выравнивается. Вы можете объяснить, с чем это связано? – Его взгляд скорее вопросительный, чем обвинительный, но сердце все равно уходит куда-то в пятки.

– Э-э-э… да, конечно. Я понимаю, почему вы могли так подумать…

– Я просто слегка обеспокоен, мисс Дэвис, – продолжает он, качая головой. – Не могу не задаться вопросом, подходит ли такое учебное заведение, как Лайонсвуд, именно вам.

Я округляю глаза, и, наверное, со стороны это выглядит комично.

Нет, нет, только не сегодня.

Я не собираюсь потерять стипендию только из-за того, что Микки Мейбл завис где-то с приятелями, проспал или занят чем-то таким важным, что помешало ему подняться сегодня со мной на эту сцену.

Лайонсвуд – мой. Я его выстрадала.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я поднимаю голову и смотрю на яркий свет ламп, бьющий в глаза. Это все равно что смотреть на солнце, и мгновение спустя я смаргиваю слезы и снова перевожу взгляд на присутствующих в зале.

– Когда мне было восемь, мы с мамой жили в квартире, где был ужасный домовладелец. Он безо всяких на то причин выгнал нас на улицу. Мама работала официанткой в закусочной в городе. Нам едва хватало на бензин и на еду и речи не шло о том, чтобы наскрести на плату за первый и последний месяцы аренды. Поэтому, пока мама копила деньги, мы три месяца жили в машине. Это было в разгар зимы. Утром я уходила в школу пешком, днем делала уроки в закусочной, дожидаясь, пока мама закончит смену, а вечером мы ютились на заднем сиденье машины под одеялами и ужинали остатками еды, которые мама прихватывала с работы. В конечном итоге она как-то выкрутилась. Мы нашли жилье, и та зима даже стала для нас не самой худшей, но… – Я намеренно говорю дрожащим голосом, когда произношу следующую часть: – Я хочу сказать, что учеба в Лайонсвуде изменила мою жизнь, однако мне пришлось привыкать к нему. Все детство я больше беспокоилась о том, оплатили ли мы счет за электричество, чем о том, чтобы выучить таблицу умножения. И я не пытаюсь вызвать у вас жалость – просто хочу, чтобы вы поняли, что для меня нет лучшего места, чем Лайонсвуд. Мои текущие оценки могут этого не отражать, но я горжусь тем, что учусь здесь… и я заставлю эту школу гордиться мною. Я сделаю так, что вы будете гордиться мной в этом году. Обещаю, через десять лет вы будете гордиться, что я была вашей ученицей.

К тому времени, как я заканчиваю, на пальцах, вцепившихся в трибуну, белеют костяшки, и я не сразу решаюсь поднять голову и посмотреть в зал.

Увидеть, преодолела ли я сомнения, посеянные моими посредственными оценками.

Одного взгляда на декана Робинса достаточно, чтобы понять: да, все получилось.

У него влажные глаза, а у мисс Арнольд дрожит нижняя губа, и на задних рядах мелькает чей-то носовой платок.

Я утираю глаза рукавом формы.

Напряженную тишину в итоге нарушает декан:

– Вот это история так история, мисс Дэвис. Такого от наших студентов нам слышать не доводилось. – Он прочищает горло. – Вашей успеваемости есть куда расти, но… думаю, я выражу мнение всех присутствующих, если скажу, что мы с нетерпением ждем возможности посмотреть, чего вы достигнете благодаря возможности, которую мы вам предоставили.

Внутри разливается невероятное облечение.

Слава богу.

Технически сегодня я не обманула декана и остальных преподавателей. Это была правдивая история, хотя контекста в ней недостает.

Во-первых, упомянутый арендодатель, Эд, был маминым ухажером, и у него были очень веские причины выгнать нас после того, как он застукал маму с одним из ее коллег. Это был такой позор. У Эда был настоящий дом, и он почти не брал с нас плату.

Во-вторых: да, это было зимой…

…в Мобиле, штат Алабама.

Рекордно низкая температура зимой в том году составила +10 градусов Цельсия. Но я ни о чем таком не упоминаю. Легче сочувствовать кому-то, кто в истории единственная жертва.

– Мисс Дэвис, просто хочу напомнить, что скоро подача заявлений в колледжи. Надеюсь, в следующем семестре мы увидим исправленные оценки, внеклассную деятельность и зачисление в колледж. – Он произносит все это строгим голосом, но на лице читается жалость.

В данный момент я тот самый подобранный на обочине щенок, которого он не собирается вышвыривать.

Я улыбаюсь ему так широко, как только могу.

– Уверена, сэр, что все так и будет.

Я сворачиваю презентацию, пожимаю всем руки и с благодарностью принимаю их советы. Не сказать, что мне сильно поможет совет какого-то седеющего выпускника, который рассказывает мне, что все дело в самостоятельном преодолении всех жизненных трудностей, пока меня слепит сияние его начищенных до блеска мокасин стоимостью в тысячу долларов.

Я и так в этой жизни все делаю сама.

Сдать экзамены с блестящим результатом и получить стипендию в Лайонсвуде – это самое грандиозное из моих преодолений в жизни.

Но в этой истории, как и в той, которую я рассказала сегодня, тоже не хватает контекста.

На обратном пути в общежитие во мне бурлит злость.

Старая тонкая куртка нисколько не спасает от ледяного ветра, и только ярость, обжигающая вены, не дает мне застучать зубами.

От Микки по-прежнему никаких известий. Ни извинений. Ни оправданий. Даже никакого дежурного «Надеюсь, все прошло хорошо!».

Еще один резкий порыв ледяного ветра колышет осеннюю листву. Я потуже запахиваю куртку, как раз когда мимо проходит парочка смеющихся девушек. Обе в пуховиках «Монклер».

Ревность поднимает голову раньше, чем я успеваю наступить ей на горло.

Хотелось бы мне сказать, что я выше зависти, выше желания иметь пуховик за две тысячи долларов, но не могу. Окруженная роскошью Лайонсвуда – как кричащей, так и сдержанной, – я не выработала иммунитета к хорошим вещам.

Только стала более восприимчивой.

Пытаюсь избавиться от внезапной горечи во рту, потому что, если не считать провала с презентацией, сегодня прекрасный вечер.

Освещенные полной луной здания кампуса Лайонсвуда в готическом стиле смотрятся какими-то нереальными. Большинство из них остались неизменны с восемнадцатого века, если не считать проведения электричества и канализации. Именно благодаря неограниченному финансированию школы и преданному своему делу попечительскому совету выпускников все в кампусе выглядит так, будто только что сошло со страниц романа Диккенса.

Под ногами шуршат опавшие листья, когда я заворачиваю за знакомый угол к общежитию старшеклассников, или к Западному крылу, как называет его большинство учеников.

Это большое здание со стрельчатыми окнами и старинной башней с часами, разделенное на женские и мужские блоки с отдельными комнатами. Это все то же общежитие, но впервые в жизни у меня появилась собственная ванная комната.

Требуется значительная физическая сила, чтобы открыть массивную дубовую дверь, но, к счастью, в гостиной никого, кто мог бы наблюдать за моей борьбой. Или смотреть, как я топчусь возле камина, пытаясь согреться хоть немного.

Гостиная относительно небольшая, разделена пополам двумя узкими винтовыми лестницами: одна ведет в женские комнаты, другая – в мужские.

Когда бросаю взгляд на последнюю, злость возвращается, помноженная на два.

Я задумываюсь, где прямо сейчас может находиться Микки – в своей комнате или с друзьями? Может, он играет. Или спит. Или занимается еще какой-то ерундой, которая могла бы наслать на него блаженное безразличие к тому факту, что он бросил меня сегодня на растерзание волкам.

Чтоб тебя, Микки.

Он может притворяться в кафетерии или в коридорах – подобно остальным моим одноклассникам, – что меня не существует, но это единственный раз, когда он должен прикрывать мне спину. Единственный раз в году, когда мы должны быть вместе.

И я уверена, что к утру декан Робинс получит хитроумные извинения, но я тоже их заслуживаю.

Чем дольше смотрю на ступеньки, тем сильнее разъедает меня злость, и, прежде чем успеваю себя отговорить, я уже поднимаюсь по лестнице, собираясь во что бы то ни стало – глядя ему в глаза – получить объяснения и извинения.

Первый пролет лестницы открывает вид на еще одну общую гостиную, больше первой, обставленную темной мебелью, с развешанными на стенах постерами и футболками спортивных команд.

Здесь тоже камин, в котором потрескивают горящие дрова.

Я слышала множество историй про гостиную в мужском общежитии – кто и что в ней делал. Но я никогда не заходила сюда раньше. Мне никогда не приходилось этого делать.

За все четыре года ни разу ни один парень не приглашал меня подняться по этой лестнице, не провожал тайком в свою комнату – и, чтобы не было больно, я поскорее отбрасываю эту мысль.

Вместо этого осматриваюсь, натыкаясь взглядом на доску объявлений над темно-зеленым диваном, цвет которого на тон светлее, чем гороховый суп, который я сегодня ела на обед.

Это помещение такое же, как в женском крыле. А вот и список всех учеников, живущих в этом блоке.

Я нахожу имя Микки в алфавитном списке: комната пятьсот четыре.

Конечно, ему надо было забраться на самый верхний этаж.

К тому времени, как добираюсь до самой верхней площадки лестницы, ноги горят, и мне хочется приберечь часть раздражения для того, кто решил, что лифт поставит под угрозу историческую целостность здания.

Комната пятьсот четыре находится в самом конце узкого, тускло освещенного коридора с окнами, выходящими во двор.

Заворачиваю за угол и замираю, замечая мужской силуэт возле пожарной лестницы.

Микки?

Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть черты лица и вроде как кудрявую шевелюру.

– Микки? – зову я.

Силуэт вздрагивает, но вместо того, чтобы повернуться ко мне, открывает дверь пожарного выхода и спускается вниз по лестнице. Он движется быстро, но на мгновение на его лицо падает свет с лестничной клетки, и я узнаю его.

Адриан Эллис?

Моргаю, и его уже нет, но этот аристократический профиль и точеный подбородок ни с кем не спутаешь, ведь они попадали на первые полосы школьных газет все четыре года.

Наверное, он тоже здесь живет.

Что-то похожее на волнение пробегает по позвоночнику, когда подхожу к двери Микки.

Может, это плохая идея?

Я могла бы просто развернуться, пойти домой и завтра потребовать извинений.

Наверное, это перебор – приходить сюда, но…

Это он бросил меня сегодня на произвол судьбы.

Так что я делаю глубокий вдох.

И стучу в дверь.

С другой стороны не доносится ни звука – ни тихого бормотания телевизора, ни музыки. Он либо спит, либо его вообще нет дома, но на всякий случай я кричу:

– Микки? Микки, ты там?

Ответа нет.

Я вздыхаю.

Вот тебе и «глаза в глаза».

В последний раз громко стучу костяшками по старой древесине, и, к моему удивлению, дверь со скрипом приоткрывается.

Я собираюсь было извиниться за то, что так бесцеремонно вваливаюсь в его комнату, но внутри никого, а большое окно с двойной рамой, возле которого стоит стол, открыто настежь.

Ледяной воздух бьет в лицо, и я осторожно подхожу к окну.

Сомневаюсь, что Микки оставил окно открытым из-за привычки спать при плюс десяти с ветром.

Я хватаюсь за щеколду, но застываю, будто превратившись в камень.

Моргаю пару раз.

И еще – просто чтобы убедиться, что мне не кажется.

Но именно в этот момент кто-то начинает кричать, и я знаю, что не единственная, кто заметил тело Микки, лежащее пятью этажами ниже, с разбитой, как дыня о бетон, головой.