– Что правильно?
– Она и полезла. Налетела лбом на здоровенную старую яблоню, оглядела ее, точно впервые увидела, и полезла.
– На яблоню? – уточнил Ипполит Федорович.
Гость поморщился.
– Я не сказал «залезла». Хотела залезть. Очень хотела. В какой-то момент нам даже показалось, что у нее получится. Уж очень она старалась. Будто и впрямь за ней смерть гналась. Зубами за ветки хваталась. В общем, вы меня извините, но лишний раз вспоминать это не хочется. Короче, сук там был внизу. Когда он сломался, Танюша и не заметила. Все лезла и лезла на него брюхом, пока кишки наружу не вывалились. Тут она сразу остановилась, вроде даже как успокоилась, отошла, обнюхала свои кишки, вздохнула так тяжело и сдохла.
Гость одним махом выпил свою рюмку и поставил на стол.
– А Петрович только вечером приехал. Глянул и сразу сказал: «Отравили, суки. Найду гада – убью». А Петрович если сказал – сделает. Мужчина серьезный. Был. Потому что через две недели он пропал. Искали его два дня. Нашли в лесу.
– Можно? – гость показал на бутылку.
– Разумеется, – подхватился Ипполит Федорович, наполняя стаканы.
Гость выпил и прикрыл глаза.
– И опять вся деревня сбежалась. Ну, да это уже как водится. Разве кто пропустит? Так что видели все, да только мало кому понравилось. Петрович – это вам не корова. Он на дерево не полез, да и куда ему, с протезом. Он вместо этого в землю решил зарыться. Кстати, и сумел: по плечи. Так его и нашли. Голова и плечи в яме, все остальное – снаружи. Вокруг на два метра земля раскидана. Красная. Потому что ни ногтей, ни мяса на пальцах у него уже не было. Костями под конец рыл. Следователь сказал, он и дальше бы закопался, да корень помешал. Здоровенный такой корень. Он его, видать, перегрызть пытался. Насилу потом челюсти разжали.
Гость помолчал, вспоминая.
– Само собой, завели дело. Следователь из района приезжал. Важный такой с виду. И тупой. Свидетелей опрашивал, экспертизы делал. В конце концов додумался. Инфаркт, видите ли, с Петровичем приключился. Так в свидетельстве о смерти и записано. Инфаркт. А только, когда его достали, всем было ясно, от чего он умер: от страха. Я такого лица в жизни не видал и, Бог даст, больше не увижу.
Гость облизнул пересохшие губы.
– От страха Петрович умер. Точно как и его корова, прости Господи за сравнение. И вот стоим мы над этой ямой в лесу, вся деревня, и переглядываемся. Сначала собаки, потом Танюша, теперь вот Петрович. И тут дед Трофим – как еще добрался туда в свои девяносто – тихо так себе под нос и ляпни: «От они, лютики-то». Тихо так сказал, будто и про себя, а только все кому не надо услышали. Обступили его сразу, «Чего-чего сказал?» спрашивают.
– Да лютики же, – отвечает. – Бывают лешие, водяные, банники, полевики, кикиморы, полудницы. А бывают лютики. Эти всех злее. Уж очень зверствуют. Прямо лютуют. Оттого и лютики. А вы думали, деревня так почему называется?
– Почему? – не выдержал кто-то.
А деду Трофиму только того и надо, чтобы его кто-нибудь послушал. Он и завел:
– Давным-давно, – говорит, – лет двести, а может, и триста тому назад, жил в наших краях помещик один. Страшно был богат, вот и маялся всю жизнь от безделья. А на старости лет и вовсе заделался этим… как его… естество… А, ну да. Заделался, естественно, пытателем. Так, кажется. И однажды, себе на горе, поймал лешего. Ну, и извел его на опыты. Целиком извел. Замучил, попросту говоря. У него с этим просто было. Вот после этого лютики в округе и завелись. Вроде как мстить пришли. В неделю край опустел: ни собак, ни людей… Одни шмотки мяса на елках, да кровь с ветвей каплет. Потом деревню снесли, товарищество ваше устроили. Тоже, вишь, Лютики.
– Дурак ты, дед, – сказали ему тогда в сердцах, но на следующее утро семей десять первой же электричкой убрались из деревни подобру-поздорову. А остальные… А что остальные? Собрались, обсудили это дело и решили, что: да, похоже, кто-то имел на Петровича большой острый зуб. Да, жалко. Да, страшно. Но, как ни крути, это все проблемы Петровича и, худо ли бедно ли, они уже решены. А что в деревне живет убийца, так это еще бабушка надвое сказала, а если и живет – это его проблемы. А лютики – проблема деда Трофима, чтоб ему пусто было. А у остальных проблем, черт их дери, вообще нет. И не предвидится. На том и решили.
Гость замолчал.
– Простите. Что-то совсем горло пересохло.
Ипполит Федорович, вероятно, предчувствуя край, неуверенно посмотрел на Винни, который, и без того слегка расстроенный рассказом, а в наступившей паузе сообразивший вдруг, что его вот-вот пригласят посетить эти гиблые Лютики, где всюду ямы с умершими от страха покойниками, а на ветвях тихо покачиваются дымящиеся куски мяса, кивнул.
– А вы кем раньше работали? – неожиданно поинтересовался он, оттягивая приглашение.
– Преподавал физику в школе. Хорошие были времена.
– Погодите! – Ипполит Федорович тяжело поднял голову. – Я что-то никак не пойму, сколько у вас в деревне народу. Десять, вы говорите, уехали. Осталось, вы говорите, пять. Итого – пятнадцать. Остальные-то где?
– Остальные пока живут, – усмехнулся гость. – В смысле, на момент моего рассказа. Я еще на закончил.
– А! – произнес Ипполит Федорович, облегченно растекаясь по креслу.
– На самом деле, – продолжил гость, – те что остались тоже задержались не сильно. Если быть точным, на неделю. Собственно, до позавчерашнего дня. Жара, как вы помните, стояла страшная. Ну просто буквально некуда деться. Деревня с виду – точно вымерла. Старики по домам сидят: там, вроде, прохладнее; молодежь на речке пропадает. И вот где-то, наверное, в полдень, в самое что ни на есть пекло…
Гость с досадой помотал головой.
– Нет, так вы не поймете. Сначала нужно кое что объяснить.
Он на секунду задумался и продолжил.
– Я вообще человек не очень общительный – знакомых у меня, честно сказать, маловато. Вот и в Лютиках… Живу почти пять лет, а близко так ни с кем и не сошелся. Ну не интересны мне, прости Господи, их проблемы. Единственным, с которым можно было общаться, был мой сосед, Прохор Васильевич Шувалов. Пенсионер, как и я, только позаслуженней. Всю жизнь проработал замдиректора какого-то крупного полимерного завода. Большим человеком в свое время был. Потом и завод измельчал, и времена поменялись, а там и пенсия подоспела. Как раз к развалу завода. К тому времени жена у Прохора умерла, дети выросли, вот он и купил себе дом в Лютиках: говорил, ему, в общем, все равно где, лишь бы на Волге.
– От подавляющего большинства местных жителей его выгодно отличали три вещи: высшее образование, чувство юмора и прямо нечеловеческое самообладание. Однажды наш тракторист, уснув за рулем, вылетел с дороги прямо на участок Прохора. Тот как раз пил на веранде утренний кофе. Сидел себе в кресле-качалке, нога на ногу, в одной руке чашка кофе, в другой – сигарета. Курил и рассматривал облака – в общем-то, как обычно. Тут треск, лязг, грохот, забор падает, и прямо на Прохора в клубах дыма несется трактор с включенными фарами. Не сбавляя скорости, врезается в веранду, чуть не снеся ее напрочь, и, наконец, глохнет.
– Прохор даже в лице не изменился. Со всех сторон к участку бежали люди, кто-то уже звонил в скорую, а он преспокойно сидел в своем кресле и с интересом рассматривал вздыбившиеся вокруг него балки и застрявший в них трактор. В одной руке у него дымилась сигарета, в другой была чашка кофе, из которой не расплескалось ни капли. Увидев меня, Прохор очень обрадовался.
– Я сейчас отчетливо вспомнил, – взволнованно сообщил он, – как катался в детстве на американских горках. Совершенно то же самое ощущение.
И он счастливо улыбнулся.
– Еще у него была почти маниакальная страсть к чистоте. Не самая, к сожалению, удачная, мания, когда нет денег. А денег у него было в обрез: после пары дефолтов даже его директорская пенсия превратилась в пшик. Как, впрочем, и сбережения. Как, впрочем, у всех. Но остальные всю жизнь учились жить бедно, чтобы воспользоваться этим умением в старости, а Прохор начинал с нуля. В общем, ближе к середине месяца деньги у него обычно заканчивались. Хорошо, сын его навещал. Но это ведь летом – зимой к нам не очень-то и доедешь. А зимой… Зимой мы старались почаще приглашать его в гости. Гордый он был очень. Вполне ведь мог протянуть, если бы выращивал в огороде хоть что-то полезное. Но он выращивал там цветы. Ничего кроме цветов. И возился он с ними не как-нибудь, а в ослепительно чистой белой рубашке – а другой, к слову сказать, на нем никто никогда не видел. Представляете? Белая накрахмаленная рубашка! В Лютиках! В огороде! Позже, когда… В общем, позже я видел его шкаф. Не очень-то много у него было этих рубашек. Штук семь, не больше. Когда он их успевал стирать – загадка. Хотя, как я сейчас понимаю – скорее, подвиг.
Гость о чем-то задумался и, тряхнув головой, продолжил.
– Так вот. Как я уже говорил, это случилось позавчера. Кто-то пошел на речку, кто-то остался дома, а Прохор отправился в лес. В лес – потому что там прохладно и никого нет. Я сидел дома и пытался работать. Хочу, знаете, попробовать себя в качестве автора. – Гость смущенно улыбнулся. – Пишу пособие по физике для поступающих в вузы. Ну, неважно. Время уже шло к полудню, и тут… И тут я вижу, как на рукопись падет капля, затем другая… Я автоматически поднимаю глаза к потолку и тут же понимаю, что течет с меня. Что с меня ручьями течет холодный пот. И еще, что мои колени вдруг превратились в кисель. И физически чувствую, как под моим весом кости входят в этот кисель. И что от этого чувства меня сейчас вырвет…
– Клянусь, я был уверен, что умираю. И только через несколько секунд понял, что причина не во мне. Что причина – снаружи, и ее едва слышно. Что она очень еще далеко, на самой границе восприятия, но она приближается. Это был тот самый жуткий высокий звук, который живое существо издает перед самой смертью, только растянутый на минуты.
– Когда слышишь такое, моментально возникает два равно непреодолимых желания: убежать и помочь. Поэтому я встал и, стараясь не обращать внимание на хлюпание в коленях, добрался сначала до дверей, а потом до калитки, на которой и повис, истекая потом и борясь с тошнотой.
– Звук приближался. И больше всего на свете мне хотелось закрыть глаза и зажать уши. Но человек так устроен, что еще больше ему хочется видеть, и я смотрел… Все смотрели. Вся деревня видела, как оно появилось в конце дороги. Больше всего это напоминало человека, но явно им не было. Белоснежные волосы, клочьями срывающиеся с черепа, такие же белые глаза без зрачков и рот, распахнутый в крике так, что, казалось, наизнанку вывернулся весь череп. Верхняя половина туловища – в слюнях, соплях, крови и блевотине, нижняя – в в грязи, моче и дерьме. Я много прожил я могу сказать точно: ничего хуже я в своей жизни не видел.
– А самое страшное – крича смертным криком, оно не умирало, а все бежало и бежало вперед. У меня просто отнялись ноги. У остальных, думаю тоже. Я на них не смотрел. И даже не представляю, чем бы все это кончилось, если бы не Василий. Василий – это наш тракторист. В тот день он копал для кого-то канаву вдоль дороги: зарабатывал на опохмел. Наверное, ему пришлось хуже всех. Во всяком случае, когда существо пробегало мимо Васи, тот, недолго думая, взял и огрел его лопатой по голове.
– И все. В секунду звук стих, и человек – теперь все сразу вдруг разглядели, что это все-таки человек – упал. Его глаза закрылись, черты лица разгладились и прояснились, и я сам чуть не поседел, когда понял, что это Прохор. А наутро деревня опустела. Уехали все кому было куда уехать, и даже несколько тех кому ехать некуда.
– А я остался. Решил, что не гоже мне на старости лет переквалифицироваться в бомжи. И еще несколько решили так же. Все такие же немощные старики, как и я.
Гость зябко повел могучими плечами. За исключением доктора. Но док вообще не в счет. Он-то остался по идейным соображениям. Мы – наоборот. От безыдейности и безысходности.
Гость мрачно усмехнулся.
– А теперь представьте… Пустая вымершая деревня, из которой сбежали даже собаки. На краю – две могилы: одна поменьше, другая побольше, где лежат Танюша и ее хозяин. Дальше – лес, где, по версии деда Трофима, полно кровожадной нечисти. Не буду говорить, как я провел день, но, как только начало темнеть, отправился прямиком к доку. Все остальные уже были там. И ведь никто не сговаривался. Просто, как я сейчас понимаю, привыкли обращаться к нему со всеми своими проблемами и болячками. Вот и с этой пришли к нему тоже. И тихонько сидели теперь вокруг стола. Ни дать ни взять, пациенты психлечебницы. Кто пальцами барабанит, кто в потолок смотрит. А доку что? Док материалист. Он плечами пожал и чайник греться поставил. А ближе к полуночи, когда понял, что никто не уйдет, гони – не гони, выставил на стол коньяк. Доктор, он такой: что угодно не пьет. Ну, с коньяком, конечно, дело пошло веселее. Выпили, расхрабрились… Прохор так даже разулыбался: ему тоже немного налили.
– Кому? – переспросил Винни. – А он, разве?…