Зверь стоял, а вернее, лежал насмерть. «Что они, не понимают, что ли?.. Моего хозяина трогать нельзя, – потускнел Зверь, видя, что Иванов готов постыдно покинуть поле боя. – Не уходи, хозяин, мы их сейчас обложим как полагается...»
Но Иванов решил покинуть площадку вовсе не потому, что испугался. Правда была на его стороне. И билет на собаку. И намордник. И не задевал никого из пассажиров... Одно неприятно – людская реакция. Все они инстинктивно боялись Зверя. Весь вагон. Разве что мальчик через ряд напротив. Тот не усматривал в происшествии никакой трагедии или опасности для себя и своих родителей. Наоборот, забавно.
Покинуть вагон Иванов решил внезапно. Сразу по объявлении станции Фуфелово.
– Безобразие, – возмутилась солидная дама, с трудом удерживая прорывающийся из пакетов кефир. – Еще говорил про поводок, короткий намордник. А если бы я послушалась его и рядом села?
Окружение понимающе шумело.
– Надо его на пятнадцать суток, как раньше. Совсем распустили народ демократы. При Сталине его бы вместе с собакой... – вознегодовал ничего не видевший и пришедший из соседнего вагона пенсионер в орденских планках.
Однако его перебили. Неправильно выбрал время для агитации за советскую власть. Утром все ещё добры. Вот вечером, по пути с дачи, многие пожелали бы отправить Иванова в далекую Воркуту. Прения продолжались, а остановка приближалась. Странно, но самыми лояльными к Иванову и Зверю оказались пострадавшие с раздавленной рассадой.
– Не надо наставлять на хозяина компостер, собака подумала, что это пистолет, – объяснил поведение собаки супруг. – Я сам пограничник. Знаю.
– Она хозяина защищала и тихо лежала, пока его не тронули, – вторил ему голос супруги.
«Несчастные люди. На весь вагон всего пара умных, – с ужасом думал Зверь, – а ведь, поди, тоже держат бобиков».
Вроде бы страсти улеглись, однако Иванов тронул поводок, и Зверь послушно двинул в тамбур. Фуфелово.
Николай и узнавал платформу и не узнавал одновременно. Тогда, при свете дня, с ним был Вадик, и Николай просто ничего не замечал вокруг. Ни нависших над перроном ветвей с готовыми вот-вот взорваться почками, ни веселой лужи с солнечными искрами в ней. Ничего. И вот теперь за спиной зашипели двери, как в прошлый раз, отрезая от пошлого мира контролеров и недоброжелателей.
Он вспомнил про газету, оставленную на скамейке, и впервые пожалел о печатной продукции. Но многое запало в память так, как не западало даже перед экзаменами. После заинтересовавшей его рубрики под номером девятьсот десять вспомнилась почему-то сразу под номером девятьсот пятнадцать, помогающая знакомству женщины с женщиной. Вспоминалось скорее любопытно, нежели интересно. Скупые строчки четырех объявлений не рисовали общей картины, а скорее говорили или о закрепощенности женщин, или об их большой нелюбви к противоположному полу. Пропустив две рубрики, газета публиковала объявления, заставившие Николая вновь окунуться с головой в раздумья. Если для знакомства пара с парой Николай был ещё не готов и эти объявления прочитал, не углубляясь в подробности, то объявления некоторых мужчин о желании познакомиться с семейной парой напрягли воображение. Он сразу же все понял и сразу же все оценил.
Вадик достаточно чуткий и тонко чувствующий, способный понять и поддержать, а вот Виолетта... Виолетта может Вадику не понравиться. А чему там нравиться? И как это меня угораздило, рассуждал Николай. Чем больше думал, тем больше приходил к мысли, что необходимо пройти и через это, а начать надо со встречи с Вадиком.
Вот и бытовка строителей.
Он видел, как из затхлого чрева на весеннюю благодать вырулил плохо выбритый рабочий. По говору понял – молдаванин. Развелось их, неприязненно подумал он, хотя ещё совсем недавно именно здесь позаимствовал одежонку. Память человеческая коротка и удерживает на плаву избирательно. Вспоминать о постыдном бегстве не хотелось.
Метров через пятьсот начался забор искомой дачи. Он его узнал сразу. Никаких сомнений.
Николай подошел к калитке и заглянул во двор. Собаки здесь не было, иначе он заметил бы её ещё тогда, но кто знает, может, настоящий хозяин привез? На всякий случай оставил Зверя метрах в пяти от калитки и, приказав сидеть, сам вернулся и нажал кнопку звонка. Самого звука не слышал, а вот шаги обрадовали. Каким-то внутренним чутьем понял – Вадик.
Действительно, открыл Вадим. Он не сразу узнал Иванова. Потом глаза испуганно расширились.
– Ты что? – зашипел Вадим, и Николаю стало неприятно.
В одну секунду он подумал, что сморозил глупость, надо было подождать, понаблюдать, дождаться, когда хозяин уберется с дачи, а потом наносить визит, но сделанного не воротишь вспять, как сибирские реки, не повернешь.
– Зачем?
– Мне надо поговорить с твоим бойфрендом, – не зная, как назвать партнера Вадика, сказал Николай. – Есть несколько интересных мыслей относительно нашего общего будущего.
– Каких мыслей? Какое будущее? Ты его видел? Он же убьет...
Чувствуя за спиной силу в лице Зверя, вернее, в его мощных челюстях и девяностокилограммовом теле, Иванов решил идти ва-банк, оттеснил с прохода Вадика и оказался на знакомой территории,
– Кто там? Кого принесло? – раздалось из глубины дома.
– Почтальон... – побелевшими губами прошептал Вадик.
А было от чего побелеть. На крытое крыльцо вышел атлет с начинающим образовываться брюшком. Так бывает у спортсменов, забросивших регулярные занятия. Оплывают.
– Я к вам по объявлению... Собственно, не по объявлению, а сам... То есть прочитал объявление в газете. Не ваше. Чужое. И подумал, а не попробовать и нам? Люди же так делают... Меня зовут Николай... Иванов... Очень приятно...
Это его «очень приятно» ни к селу ни к городу заставило атлета удивленно вскинуть брови и посмотреть на Вадика. Хватило одного взгляда.
– Какие объявления? Что он мелет? Вадим, кто это? Зачем он тут?
– Вы не поняли. Меня зовут Иванов...
– Это я понял.
– Николай...
И тут Иванов остро ощутил всю нелепость ситуации. Он врывается на чужую дачу с предложениями, от которых у этих людей может произойти ссора. Кто он такой? Случайный партнер. Да за такие случайности можно и по сусалам схлопотать. Вон Вадика как трясет. Но отступать уже некуда, надо как-то договариваться.
Не зная, что сказать, к какой терминологии прибегать и вообще не ведая терминологии, Иванов попытался собрать мысли в кулак и выражаться предельно ясно.
– Это вопрос щекотливый. Я новичок в нем и, может быть, оскорблю ваши чувства, а их я, поверьте, глубоко уважаю, но со мной такое впервые. Понимаете, всю жизнь не мог уразуметь, почему женщины меня почти не интересуют в физиологическом смысле слова, почему я не интересую женщин в этом же смысле, и только после встречи с вашим другом... с подругой... понял, так дальше продолжаться не может. Я тут объявления читал...
– Да не давал я никаких объявлений! – взревел атлет.
– Не давали, – согласился Иванов. – Но ведь люди живут же так... Втроем...
– Втроем?! Вадька, сучок корявый, ты мне что обещал, гад?! Я же тебя к психоаналитику водил... Я за тебя тыщами зеленые клал, а ты опять! – побагровел почти до инсульта атлет и двинулся вниз по ступеням.
– Он ни в чем не виноват... Это все я, – попытался защитить свою подругу Николай.
– Ты?..
Бульдозер развернулся в его сторону.
– Зверь! – завопил Иванов, чудом уворачиваясь от просвистевшего около лица кулака.
Коричневая туша с легкостью акробата на подкидной доске взвилась в воздух и перелетела забор одним махом. Второй прыжок закончился на плечах атлета, который, несмотря на собственный вес, грохнулся наземь. Если бы не намордник со стальным каркасом, можно было смело заказывать место на кладбище.
Вадик по-бабьи заверещал и вцепился в локоть Иванова.
– Это же мой брат... Что ты делаешь?.. Спаси!.. Иванов, сам не ожидавший такого эффекта, бросился к собаке и ухватился за жесткий ошейник. Он тянул Зверя вверх и молил Бога, чтобы кожа выдержала, а внутренние шипы подействовали. Зверь успокоился секунд через десять. Иванов успокоился только на тропинке. Близость станции обозначилась пронзительным свистком электрички, который, собственно, и заставил мозги Иванова вновь заработать. Мастиф вышагивал рядом, всем своим видом показывая, что ничего страшного не произошло. Рядовая драка. Никто и никуда не будет заявлять, а потому беспокоиться решительно нечего.
Человек так быстро совладать со своими чувствами не мог. Как только увидел будку строителей, будто током пронзило. Вот сволочи. Перед ним прямо на землю сгружали грузовик асфальта. На кой хрен в лесу асфальт? Сейчас как травану собакой... Небось побежите, пятки салом смазавши.
Но не траванул. Прошел мимо. Вторая мысль – «что потом будет» – остановила. Но так и не успокоившись, вошел в тамбур, искренне желая, чтобы снова появились контролеры. Контролеров не было весь путь до Москвы, зато стояли двое. Он и Она. Молодые. Лет по четырнадцать. Они и любить-то как следует не умели. Просто стояли и получали удовольствие от случайного прикосновения друг к другу, когда электричка уходила на очередной вираж. Просто притягивались друг к другу. Иванов посмотрел на собаку. Собаке было все равно. Она тоже увидела пару. Но, в отличие от хозяина, подумала другое.
Наконец пошли ближние пригороды с гаражами и кучами мусора. Он вышел на своей платформе и побрел к дому. Впереди лежал пустырь, нагло раскинувшийся во всей своей неприглядности. В Америке тоже есть пустыри, но они не такие, подумал Иванов.